Извек - Святослав Аладырев

— И не спать… п—птичье вымя! Внимать княжьим гостям, как батьке с мамкой! Гости, они — люди убогие, чуть что забижаются! От сей обиды несварение могёт с ними приключиться. Что мне их, с княжьего пира, на себе во двор выносить?

Эрзя с неохотой приоткрыл глаза, отрицательно помотал головой. На крыльце тем временем загрохотали сапоги. На свету показались четыре широкие морды княжьих гридней и две — приставленных к заморскому послу. Ощупав двор глазами, рослые парни остановились по обе стороны от двери, пропуская на солнце Владимира. Князь выдвинулся на крыльцо, повёл плечами, будто долго пребывал неподвижным. В глазах дымка задумчивости. Видно встал рано или, обмозговывая государственные дела, ещё не ложился. Когда дружина грянула приветствие, очи прояснились и он, улыбнувшись, поднял руку. В полной тишине зазвучал жёсткий, с металлическим отливом, голос:

— Пришла пора новых времён! А в новых временах со старым поконом оставаться неспособно. Будем жить по—новому. Гожее, веселее, краше! — Владимир помолчал, видя недоумение тех, кто ещё не успел нацепить на шею кресты. Продолжил громче. — Нам, отныне, ровнять правду и кривду, а надо будет и реки вспять повернём! Но это будет позже! А пока что, всем надлежит знать истины нового покона. Внимайте!

Князь обернулся к дверям, приглашающе повёл рукой. Из мрака детинца, в окружении подручных, выступил Сарвет. На плечах — мешковатая чёрная хламида, плохо скрывавшая крепкую поджарую фигуру. Узкий, пояс затянут дорогим ремнём в золотой оковке. На груди — широкая цепь с крупным крестом. Ноги в странных, для послов, крепких сапогах воина. Лицо, с коротко стриженной чёрной бородкой, хранит выражение успокоения и мира, однако холодные глаза напрочь ломают всё напускное благообразие.

Сотворив в воздухе чудаковатые знаки, Сарвет смиренно сложил руки внизу живота и заговорил. После каждых пяти—шести фраз, подручные, как по команде, повторяли знаки, прикладывая персты то ко лбу, то к животу, то к плечам. Вторил жестам и Чернях, затесавшийся среди прочих. Он заранее почуял, куда дует ветер и уже полгода щеголял, наскоро заказанным у ромеев, крестом.

С крыльца полились непонятные речи о сыне бога, самого могучего из всех и единственного. Про то, как в далёких краях, толпа простолюдинов распяла этого сына на кресте, а он потом воскрес. Дружинники тайком переглядывались, пожимали плечами, зевали. Эрзя, услыхав про божьего сына, едва заметно двинул усом и вполголоса, дабы слышали только рядом, обронил:

— Видать и правда силён бог, коли его сына при нём тиранили, а он и ухом не повёл.

По бокам захмыкали, но Эрзя цыкнул и скроил физиономию внимательного ученика. Сарвет меж тем перешёл к святым заповедям. Громко, нараспев произносил каждую, объяснял великий смысл, и после объяснения ещё раз повторял. Эрзя прилежно слушал, кивал, а когда отзвучала последняя, вновь тихо пробормотал:

— От те раз, а мы оказца и не ведали, что такое хорошо и что такое плохо. И как же наши прадеды испокон веков жили без ентих мудростей? И чё—то я промеж сих заповедей про предательство не слыхал. Видать не грех. А, други?

Мокша из заднего ряда кашлянул и, как мог понизив голос, пробубнил.

— Им без предательства никак не можно. Продают чё хошь и кому хошь, токмо цену подходящую дай. Не—е, продавать и предавать у них в почёте. Вон Чернях, всех продал, теперь в прибылях — при самом Сарвете пресмыкается, и гожо ему…

— Аминь! — донеслось с крыльца, и Сарвет четырежды махнул рукой в сторону дружины.

К крыльцу уже бежали гридни, ведя могучих жеребцов. Князь с Сарветом степенно сели на тех, что отличались особо богатой сбруей, двинулись к воротам. Гридни без промедления попрыгали в сёдла и пристроились следом. Дружина глубоко вздохнула и, едва те поровнялись с воротами, ещё раз грянула приветствие. Когда хвост последнего жеребца скрылся за оградой, взоры обратились к воеводе. Тот махнул рукой и уже без остервенелых ноток пробасил:

— Отдыхай, птичье вымя! Осмысливай услышанное, ежели кто чё понял!

Строй шелохнулся и скривил ряды. Послышался негромкий гомон, стали кучковаться ватажки, которые то ширились, то дробились, то перетекали из одной в другую.

Воевода приблизился к Извеку и, глядя куда—то в сторону, вполголоса заговорил:

— Тут скоро мал—маля кой—чё будет. Надобно, чтобы каждый при деле был, стало быть в готовности. Ты бы собрал своих, да без промедления по дальним засекам[17] слетал. Передал, чтобы наготове были. Ежели что, то всех в копье ставить и выступать куда скажут. Особливо надлежит навострять дружины в городищах, околонь которых весей поболе. Как исполните, быть расторопно назад. Понял ли? — прищурился воевода.

— Как не понять, хотя…

— Хотеть потом будем. Сейчас, птичье вымя, велено исполнять.

— Сделаем! — хмуро ответил Извек. Подождав, когда воевода отойдёт, поднёс руку ко рту.

На условный свист, три десятка воинов поспешили к Сотнику, сгрудились вокруг угрюмого друга, выслушали задание и двинулись со двора. Последними к воротам зашагали Извек, Эрзя и Мокша.

— Сам—то небось опять дальше всех поедешь. — поинтересовался Эрзя почти утвердительно. — А может мы с Мокшей сгоняем, а ты поближе? Ты ж только вернулся!

Сотник хлопнул по его твёрдому плечу, отрицательно мотнул головой.

— Не стоит. Сам сдюжу. Только воротитесь поскорей. Надо бы посудачить спокойно, без спешки.

— Замётано!

Солнце ещё не успело подпереть верхушку небес, а из семи киевских ворот уже выметнулись группки всадников и потекли по дорогам, постепенно рассыпаясь по развилкам и отворотам. После полудня Извек снова остался наедине с Вороном. Не глядя, проехал мимо невеликой деревушки, прилепившейся к берегу Лебеди. На душе снова было пакостно. Тревога, появившаяся с вечера, подспудно росла. Утренние речи Владимира и Сарвета только усилили невесёлые предчувствия. Извек вдруг ощутил себя ребёнком в тёмном чужом лесу. Как когда—то в детстве, после смерти родителей, захотелось снова прижаться к мудрому и сильному дядьке Селидору, прильнуть щекой к его могучей тёплой ладони и затихнуть испуганным маленьким зайчонком…

Из под копыт коня выпорхнула горлица и, набирая высоту, устремилась к дальнему лесу. Извек следил за её трепещущим полётом, пока откуда—то сверху не упала стремительная тень коршуна. Удар, суматошный всплеск крыльев и, в воздухе закружилось облачко лёгких пёрышек. Обременённый добычей, хищник натужно выровнял полёт и закрылатил к своему гнезду.

— Не к добру, — прошептал Извек. — Не иначе, лиху какому—то быть…