Мой отец генерал Деникин - Мария Грей

— Сочинение замечательное, но оно не ваше. Я убежден, что вам помогал какой-нибудь студент из Варшавского университета.

Вдохновляемая рассказами моего отца, я постаралась повторить его подвиги в тридцатые годы, во время учебы в Шартрском лицее. За свои анонимные сочинения, написанные по-французски, я получала удовлетворительные оценки. Мой отец был очень горд этим.

Одновременно с этим, перестав читать Жюль Верна и Постава Эмара, Антон, не помня себя, увлекся современной литературой, открыл Чехова, Достоевского, был восхищен «Анной Карениной». Товарищи его переживали «кризис веры», что заразило и его, заставило углубиться в более серьезную литературу. Со всей остротой встал мучительный вопрос: есть ли Бог?

В детстве Антон слепо верил не только в Бога, но также и в силу молитвы. Когда ему было восемь лет, его в наказание оставили в муниципальной школе. Предчувствуя горячие упреки матери, мальчик встал на колени в пустом классе и громко обратился к Богу с молитвой (надеясь быть лучше услышанным).

— Господи! Умоляю тебя, пусть меня отпустят домой! Встав на ноги, он увидел, что открывается дверь: пришел

учитель, чтобы его освободить. «Чудо», которому он стал свидетелем в 13 лет, когда его отец умер точно в назначенный им самим себе день, еще только больше укрепило его веру. Но вот Антона стали терзать сомнения. Наказание в пустом классе? Учитель мог услышать его восклицание через окно, и раскаяние Антона могло его растрогать. Смерть отца? Настойчивая воля умирающего, несомненно, способна была продлить его жизнь до того дня, который он сам себе установил. Короче, сделал ли это Бог, существует ли он? Среди товарищей Антона, как католиков, так и православных, шли бесконечные и горячие споры. Они разбирали по косточкам Библию, перечитывали Ренана. Обрести спокойствие, обратившись с вопросом к батюшке или к ксендзу? Первый, не отличающийся большим умом и религиозным рвением, решительно избегал всех разговоров на теологические темы. Второй, более ревностный, постоянно доносил директору на тех, кто не ходил на причастие. Что же он может сделать с тем, кого заподозрит в «атеизме». Один молодой поляк рискнул нарушить регламент, пошел исповедоваться к городскому священнику и осмелился признаться ему, что утратил веру. Священник выслушал его, не выразив никакого возмущения. И только сказал:

— Сын мой, я требую от тебя только одного обещания, которое тебя не обяжет ко многому.

— Отец мой, я обещаю вам это.

— Каждый раз, когда вы почувствуете сомнение, соберитесь с силами и произнесите эти слова: Господи, если ты существуешь, помоги мне познать Тебя!

Молодой человек был потрясен. Через неделю он со всей твердостью мог утверждать: «Теперь я совершенно убежден в том, что Бог существует».

У Антона для разрешения этой проблемы не было нужды обращаться к священнику. Через два или три месяца заблуждений и колебаний он пришел наконец к следующему выводу:

«Человек — существо трех измерений — не в силах осознать высшие законы бытия и творения. Поэтому, отметая звериную психологию Ветхого Завета, всецело приемлю христианство и православие».

Этот кризис был последним. Преодолев его, будущий генерал никогда больше в жизни не испытывал сомнений.

Приближался конец учебного 1888–1889 года. Переход в седьмой класс — «дополнительный», или «завершающий» — нисколько не волновал бы Антона, если бы этот класс не был упразднен во Влоцлавске три или четыре года назад. Для завершения среднего образования надо было выбирать между классическим лицеем Варшавы и техническим лицеем (с уклоном в математику) в Ловиче. Пифагореец Деникин не колебался.

Мать осталась во Влоцлавске для того, чтобы продолжать содержать пансион и оплачивать учебу Антона в Ловиче. К счастью, новый ученик завершающего класса, размещенный во флигеле, где жили двенадцать человек, снова был утвержден в должности «старосты», что налагало на него определенную ответственность, но сокращало почти наполовину плату, которую он должен был вносить за свое содержание и учебу.

Жили по три-четыре человека в комнате. «Староста» имел право на комнату на двоих, которую он делил со своим хорошим товарищем по Влоцлавску Станиславом Карпинским. Правила поведения в учебных заведениях на территории всей русской Польши были одинаковые: категорически запрещалось разговаривать по-польски как дома, так и на занятиях. Староста каждого флигеля был обязан каждый месяц делать подробный доклад о поведении своих товарищей, указывать на тех, кто говорит на своем родном языке. И, конечно, каждый раз он отвечал на этот вопрос одно и то же: «Без происшествий».

Проходит три месяца, директор вызывает Деникина.

— В третий раз вы свидетельствуете о том, что в вашем коридоре никто никогда не говорит по-польски.

— Именно так, господин директор.

— А я знаю, что это не так. Вы не понимаете, что эти меры продиктованы государственной необходимостью. Наш долг — умиротворить, русифицировать страну. Когда-нибудь вы это поймете. Знайте же, что за доклады, искажающие реальное положение дел, мы будем смещать с должности старосты.

Карпинский выслушал все то, что ему рассказал Антон.

— И что же ты напишешь в следующем своем докладе?

— А то же самое. Напишу: «Без происшествий».

Его не сняли с должности старосты. После окончания учебы одиннадцать товарищей поклялись друг другу всю жизнь хотя бы раз в год писать Деникину. Через три или четыре года Антон потерял их всех из виду.

Однажды в 1937 году я вернулась из лицея — в то время мы жили в Севре — и увидела, что отец чем-то очень обрадован. Я подумала, что выиграла наконец наша десятка в лотерее — единственная надежда стать богатыми. Мой отец вывел меня из этого заблуждения:

— Еще лучше, Маша, я сейчас получил письмо из Польши. Мой лучший друг Станислав Карпинский нашел меня и написал мне!

Вот что он мне рассказал. После того как Польша стала независимой, Карпинский стал первым директором государственного банка, затем министром финансов. Они стали переписываться. Вторая мировая война оборвала переписку. Письма убедили моего отца в том, что его товарищ Карпинский был беспристрастным человеком: признав, что как русские, так и поляки совершили по отношению друг к другу много ошибок, он проповедовал «будущее нерушимое согласие двух стран».

В Ловиче время проходило в упорных занятиях. Приближались экзамены. Сначала должны были проходить письменные испытания. Один только ректор Варшавской академии знал темы экзаменов, так как именно он выбирал их среди тех, которые преподаватели последних классов обязаны были ему посылать. Преподавателей учебных заведений, набравших нужный процент «поступивших», поздравляли и даже продвигали. Остальных же подвергали осуждению. За два последних года результаты, полученные в Ловиче, были катастрофическими: выпускники городского технического лицея не справлялись со многими задачами по механике и тригонометрии. Однако их преподаватель, некто К., был человеком знающим и добросовестным; но, увы, ему не удавалось донести свои знания до учащихся. Если на третьем году ученики не выдержали бы испытания, то его бы уволили. К. поэтому обратился к одному из тех, кому доверял: