Чёрный беркут - Анатолий Чехов

Проснулся Яков от яркого солнца, светившего в глаза. Костер потух. Над головешками, покрытыми пеплом, синей струйкой курился дымок, насквозь пронизанный бьющим сквозь расселину солнцем. Дзюба клевал носом стоя у входа. Опираясь на винтовку двумя руками, он едва не напарывался на штык. Заметив, что Яков проснулся, Дзюба тут же чуть ли не на четвереньках полез на его место. Ольга и Светлана спали, укрывшись буркой. У стенки пещеры, скрючившись, спал на кошме Каип Ияс.

Яков вышел на площадку перед гавахом. Все видимое отсюда пространство искрилось и сверкало. Еще не высохшие капельки дождя переливались огнями на метелках гули-кона. В ущелье, на дне которого продолжала шуметь вода, клубился белый туман. Призрачными испарениями курились склоны гор. Легкий парок поднимался от лошадей, подставивших утренним лучам солнца чисто вымытые, лоснящиеся спины.

Огромная чаша из горных склонов, открывшаяся ему, была переполнена прозрачным воздухом, свежестью, светом. Якова встречало такое радостное утро, и в груди была такая легкость, что, казалось, расставь он руки — полетел бы над склонами гор, над вилюшками дороги, уходящей к Даугану, над глубоким ущельем, скрытым полупрозрачным туманом.

Из отщелка, в котором Яков ночью встретил Дзюбу и Светлану, послышался дробный цокот копыт. Появились два пограничника: один — рядовой, с притороченной к седлу клеткой с голубями, второй, судя по треугольникам в петлицах, командир отделения. Натянув поводья, они соскочили на землю.

— Погранпатруль, — представился командир отделения. — Прошу предъявить документы.

— Командир Галиев, наши! — воскликнул его напарник, увидев спавшего у самого выхода из гаваха Дзюбу.

— Дзюба, встать! — приказал Галиев красноармейцу и, обращаясь в темный провал гаваха, уже другим голосом добавил: — Светлана Николаевна, доброе утро. Начальник беспокоится, всю ночь вас искали. Пора домой. Красноармеец Шаповал, отправьте донесение на заставу, — обратился он к приехавшему с ним пограничнику.

Тот написал что-то на бумажке, вложил ее в патрончик с крышкой, привязал к лапке голубя, высоко подбросил птицу вверх. Потом выпустил из клетки второго голубя.

Некоторое время смотрел, как голуби, сделав круг над площадкой, взяли курс на заставу. Яков подумал: «Не долетят!» И в самом деле, как раз было время, когда соколы выкармливали птенцов и потому беспощадно истребляли все живое, что было им под силу.

— Яков Григорьевич Кайманов! — представился он, протягивая справку о назначении его в бригаду ремонтников. — Эй, Каип Ияс, — окликнул он задержанного. — Вставай. Иди познакомься со своими друзьями.

Каип Ияс, еще более сморщенный и помятый после сна, желтый от терьяка, почесываясь и пожимаясь от утренней свежести, вышел на свет.

— Командир! Смотрите! — удивленно воскликнул красноармеец Шаповал. — Недели не прошло, как я его задержал! Опять здесь...

— Может, не он? — усомнился Галиев.

— Точно, он. Зачем ходишь, тебя ж только что ловили, а ты опять пришел?

— Белемок[18], — забормотал Каип Ияс, не понимая, что ему говорят.

Яков перевел вопрос Шаповала. Галиев удивленно поднял брови.

— Начальник! — по-курдски сказал Каип Ияс. — Никогда больше не буду. Отпусти домой. Дома мала-мала ребятишки плачут. Не отпустишь Каип Ияса — совсем помрут ребятишки.

Яков перевел и эти его слова.

— Вы понимаете по-ихнему? — подозрительно спросил Галиев и еще раз взял у Якова для проверки выданную дорожным отделением и заверенную управлением погранвойск справку.

— Здесь вырос, курдский — мой второй язык, — сказал Яков.

Галиев, маленький, плотный, скуластый, с четко обозначившимися под гимнастеркой грудными мускулами, щелкнул каблуками, приложил руку к шлему-буденовке:

— Возьмите ваш документ. Красноармеец Шаповал, конвоируйте задержанного на заставу. Дзюба, встать! Запрягайте коня!

— Та я вже запрягаю, — поднимаясь со своего места, позевывая, нисколько не удивившись появлению Галиева и Шаповала, сказал Дзюба.

— Разговорчики! — сердито вращая глазами, воскликнул Галиев.

«Что его так заботит?» — подумал Яков и усмехнулся, догадавшись, в чем дело: вместе с Дзюбой сам будет провожать Якова до Даугана, никому не доверит! Службист...

— Батюшки! Как хорошо-то! — выйдя на площадку перед гавахом, воскликнула Светлана. — Оля, скорей сюда! Смотри, какое замечательное утро! Здравствуйте, спаситель! — приветливо кивнула она Кайманову.

— Здравствуйте, — отозвался он и, с непонятной самому себе нежностью, добавил, обращаясь к жене: — Оля, давай укладываться.

Ольга лишь мельком взглянула на него, быстро приготовила из остатков съестных запасов завтрак, стала сворачивать постели.

Сам он принялся запрягать гнедого, напевая вполголоса:

Там вдали за рекой загорались огни,В небе ясном заря догорала.Сотня юных бойцов из будённовских войскНа разведку в поля поскакала...

Эту песню он всегда мурлыкал себе под нос в минуты душевного равновесия.

— Яш-улы! — окликнул его Каип Ияс, которого Галиев и Шаповал уже приготовились конвоировать на заставу. — Спасибо тебе за ужин и ночлег. Каип Ияс — бедный человек, но добро помнит.

— Ладно, топай, — проворчал Яков, еще раз обозвав шаромыгой Каип Ияса.

— Что он сказал? — перебегая подозрительным взглядом с Якова на задержанного и обратно, спросил Галиев.

— Благодарит за хлеб, за соль, — сказал Яков, отлично понимая, что Галиев, то ли башкир, то ли татарин по национальности, не может не знать таких слов, как «якши» и «яш-улы».

После завтрака сложили вещи на уже просохшую под жарким солнцем телегу и в сопровождении сидевшего верхом на коне Галиева отправились в путь, выискивая неповрежденные участки дороги.

На выходе из ущелья вся дорога размыта. Вместо булыжного покрытия — наносы песка и гальки. По одну сторону размытого участка уже скопилось несколько машин и повозок. А сколько таких участков на всем протяжении от города до Даугана!

Когда подъезжали к широкой промывине против щели Сия-Зал, откуда и сейчас бежал мутный ручей, с другой стороны к промывине подъехала подвода, запряженная парой лошадей. Правивший лошадьми парень, показавшийся Якову знакомым, соскочил с телеги, остановился у промывины. Кайманов сразу узнал в молодом курде верного друга детства Барата. Остановив лошадь, он тоже подошел к краю промывины, защищая рукой глаза от бившего прямо в лицо утреннего солнца.

То ли Барат увидел, что на левой руке смотревшего на него рослого человека не хватает безымянного пальца, то ли по другим приметам узнал друга, но до Якова донеслось громкое взволнованное восклицание:

— Ёшка, скажи, дорогой, сплю я или не сплю? Ты это или не ты?

— Я, Барат, я, — отозвался Яков, чувствуя, как увлажняются глаза.

Барат, превратившийся за время разлуки во вполне сложившегося мужчину, перешел вброд прямо в чем был — в брюках и чарыках — через шумевший поперек дороги поток, бросился к Якову. Тот раскрыл навстречу ему объятия.

— Салям, Барат-джан! Здравствуй, дорогой друг! Как я рад тебя встретить на родной земле! А это моя жена, — представил Яков Ольгу.

— Салям, баджи![19] Коп-коп салям, сестра милая, — искренне приветствовал ее Барат.

По улыбающемуся и в то же время настороженному лицу Ольги Яков видел, что физиономия Барата показалась ей самой разбойничьей.

— У меня тоже есть жин, — с гордостью заявил Барат.

— О-о! — протянул Яков. По старой памяти встретил он Барата как мальчишку, вместе с которым ловил змей и резал мешки караванщиков, а оказывается, разговаривать с ним надо, как со взрослым мужчиной. Яков хорошо знал обычаи курдов.

— Кургун ми, брока чара?[20] — перейдя на серьезный тон, спросил он.

— Кургун якши![21] — сразу оценив вежливость Якова, ответил Барат.

Теперь нужно было спросить, как его настроение:

— Аволата чара?

Барат, улыбаясь, ответил, что и настроение в порядке.

После этого полагалось справиться, как себя чувствует сын, но Яков не знал, есть ли у Барата сын.

— Лоук чара? — спросил он полушутливо.

— Барат расплылся в сияющей улыбке:

— О, якши! Бик якши!

— Жиннета чара? — спросил Яков, зная, что сначала надо спросить, как себя чувствует сын, а потом уже, как себя чувствует жена.

— Бик якши.

— Качик чара? (Неужели у него и дочка есть?)

К удивлению Якова, оказалось, что у Барата есть и качик и тоже — якши! Ай да Барат!

Теперь полагалось спросить о хозяйстве: как, мол, чувствует себя твоя лошадь — «мойн чара?», как поживают твоя корова — «мунге чара?», бараны — «паз чара?», собака — «сека чара?». Но Барат, загордившийся было от таких знаков уважения, не выдержал, обернулся к выстроившимся по ту сторону потока рабочим и завопил во все горло по-курдски: