Последний бобр (сборник) - Виктор Алексеев

Утро выдалось теплым. По небу лениво ползли друг за дружкой белые кучевые облака, а трава, сочная и влажная, цепляла нас за пояс, пока мы спускались к реке. Лодка ждала у плотины, и, бросив в нее вещмешок, мы двинулись вверх по реке. Здесь Рожайка широкая, обильные весенние дожди насытили ее, и небольшая плотина сдерживала поток. Но старое русло реки хорошо проглядывалось: из воды, будто дорожные столбы, торчали где отпиленные, а где обломанные стволы когда-то затопленных деревьев.

С правой стороны тянулась деревня, а над ней — стройная и тонкая колокольня и церковь, у которой словно после пожара вместо куполов торчали пустые обручи луковиц.

— Бобров в нашем районе не было давно, не помню я, чтобы они были, — рассказывал Николай Петрович, налегая на весла, — но мать моя, ей уж девяносто, рассказывала, что лет семьдесят назад, когда еще невестой ходила, бобры здесь жили. Иначе и не могло быть, потому что и овраг здешний, длиннющий такой, до сих пор зовется бобровым.

Лодка двигалась медленно, речка все сужалась, и гладь ее как бы морщилась от прикосновений весел.

— А рыба здесь есть? — спросил я.

— А как же. Лещи, подлещики, карп, а в прошлом году щуку поймал больше килограмма. Рыбалка неплохая, если с умом. Правда, дачников появилось много, мешать стали, строятся; порой, знаешь, вывалят что-нибудь в реку, а она ведь живая, не все переварить может.

С берега одинокий рыбак, приставив ладонь к козырьку фуражки, внимательно приглядывался к нам, а потом окликнул:

— Никак Петрович? Давненько… Далеко путь держишь?

— К бобрам! — ответил Николай Петрович. — Вот человека везу, поглядеть.

— Тогда постой. Не вози туда человека. Нет бобров.

— Как нет?

— Вот так и нет. Причаливай, расскажу.

Николай Петрович растерянно опустил весла и вопросительно глянул на меня. Я махнул рукой: надо плыть дальше, посмотреть, как и где здесь жили бобры.

На реке все чаще стали появляться завалы деревьев, похожие на те, что делают бобры, сооружая плотины. Лодка то и дело с трудом пробиралась сквозь эти завалы, царапая днище о коряги, или юрко проскальзывала, вплотную прижимаясь к высокому берегу.

— Это не бобры, — заметил Николай Петрович, ловко управляя легким суденышком, — это время и вода. Деревья сами падают. Разобрать бы надо все, очистить речку, но, как видишь, некому. А бобры жили где-то здесь, за поворотом.

Днище лодки заскрипело, и, казалось, все — сели мы. Но Николай Петрович, ловко работая попеременно веслами, стянул лодку в сторону.

— Хорошо, что не плоскодонка, — засмеялся он, — а то застряли бы надолго.

Все чаще стала попадаться дохлая рыбка, правда, небольшая, с ладонь, но все же рыбка. А вот и щучка сантиметров на двадцать качнулась под веслом кверху пузом. Приглядываемся — беда. Все дно усеяно мертвой рыбой.

— Вот здесь, — неожиданно остановился Николай Петрович, — здесь жили бобры. Сейчас причалим и поищем их норы.

Я знал, что бобры не всегда строят хатки. Если земля мягкая и рыхлая, они копают норки, глубокие и длинные, но так, чтобы выход обязательно уходил под воду.

На крутом берегу земля действительно оказалась пригодной для бобров, но вход в нору мы обнаружили несколько выше воды. Это и понятно: на случай паводка бобры делают запасные.

Просунув руку глубоко во внутрь норы, я вытащил несколько тонких, тщательно обглоданных веток то ли ивы, то ли осины, которые в изобилии росли на берегу Рожайки.

— А вот, гляди! — Николай Петрович торжественно указал на огромное дерево, ствол которого не обхватить одному человеку, но уже совершенно высохшее.

— Да не вверх смотри, а вниз.

Дерево почти вкруговую словно подточено долотом. Видимо, лесным дровосекам не хватило только одной ночи, чтобы повалить эту ветлу диаметром в семьдесят сантиметров. И подумалось сразу, что работал здесь мастер с солидным опытом и стажем. Да и канава, прорытая вдоль реки и заполненная водой, говорила о том, что мы во владениях этого редкого по своим способностям зверька.

— Ну, что? Убедился?

— Убедился, — ответил я. — Но тогда где-то недалеко должен быть ручей, впадающий в реку.

Я знал, что бобры долго выбирают место жительства, но если выбрали, то оно должно соответствовать их строительным замыслам.

— А как же, — обрадовался Николай Петрович, — метрах в ста отсюда есть ручей, впадающий в реку!

Теперь, следуя за своим проводником, я был уверен, что увижу плотину. Так и есть. Небольшая запруда и плотина, но, увы, уже совершенно разрушенная.

— Бобров нет здесь уже с весны, — сказал я.

— А как ты узнал? — спросил Николай Петрович.

— Они ни на день не оставляют разрушенной плотины, и если это жалкие остатки от нее, — я показал на перегородившую ручей осину, облепленную остатками ила, глины и земли, — следовательно, животных давно уже нет. Поехали к рыбаку, пусть расскажет, что же случилось.

РАССКАЗ РЫБАКА

Он прозвал его Стариком, может быть, потому, что этот бобр был крупным, большеголовым, с проседью на висках и широким, плоским, как палаш, хвостом. Он вечно занят делом и только изредка вылезает на берег, чтобы привести в порядок свою шубку.

Старик не суетится, а медленно, с чувством собственного достоинства расчесывает мех на брюхе и по бокам, но глаза зорко глядят вокруг, а ухо чутко прислушивается к посторонним шорохам. И если под ногой рыбака нечаянно треснет сухая ветка — бобра как не бывало. Появляется он через несколько минут, отфыркиваясь и сопя, но это не исключает вечную осторожность.

Стоит почувствовать какой-то посторонний запах, как бобр громко хлопает хвостом и скрывается под водой. Теперь его можно и не дождаться. Старик уходит в нору. Снова появляется только ночью, и тогда работа закипает. То слышится приглушенный скрежет подтачиваемого дерева, то плеск воды у плотины.

В прошлую весну Старик работал по-особому старательно, без перерыва на отдых — он заканчивал строительство плотины в ручье. А бобриха (рыбак почему-то прозвал ее Клавой) появлялась очень редко. Было ясно, что она ждет потомство. Поэтому Старик все время носил в нору груды веток, аккуратно откусанных с двух концов.

В августе рыбак увидел бобрят. Они ползали по берегу, возились с матерью, плавали друг за дружкой, как дети, играющие в паровоз. Им очень хотелось нырять, но то ли вес не позволял, то ли хвосты еще были маленькими и нежными, а с нырянием у них ничего не получалось. Они смешно задирали зад, но уйти в глубину никак не могли.

Клава всегда была рядом. Она издавала тихие ворчливые звуки, о чем-то предупреждая малышей, в общем, вела себя так, как все любящие мамы.

Малышам нравилось вылезать на противоположный от норы берег, пологий, заросший буйной растительностью, и это создавало для Клавы большие трудности. Трава скрывала малышей, и бобрихе приходилось буквально удерживать каждого от побега.

Наконец собрав детей у воды, Клава начинала причесывать их — малышам это нравилось. Но в то же время они пытались прильнуть к соскам, чтобы напиться сладкого молочка, а это уже не нравилось Клаве. Она двумя передними лапами отрывала детенышей от себя и совала им моченную в воде веточку.

Такая возня продолжалась до тех пор, пока бобриха не чувствовала опасности. Тогда она издавала фыркающий звук и кидалась в воду, за ней малыши.

Старик, вечно занятый работой, все же находил время навещать семью, и обязательно с гостинцами — целой грудой нежных и сочных веточек. Выносил их он на протянутых лапках, бросал в круг, и семья принималась за общую трапезу. Именно тогда Николай Петрович в последний раз видел всю бобровую семью.

Но рыбак встречал следы крупного бобра даже зимой. Видимо, Старик по-прежнему вел активный образ жизни, даже в мороз, снабжая семью едой. Единственное, чего никто не мог вспомнить, когда же старый бобр подточил огромную ветлу и что ему помешало повалить ее в реку. Тогда не надо было бы далеко ходить за пропитанием — поваленная ветла своими огромными ветвями дотянулась бы чуть ли не до норы.

Весна пришла с буйным паводком. Лед сошел быстро, а сильные дожди в два дня смыли с полей снег, и необычное тепло окутало землю. Такой жаркой весны давно не было. Ошалело чирикали воробьи, а лесные птахи завели свои ранние песни.

Бобры уже плавали в реке. Старик некоторое время приглядывался к размытой бурным потоком плотине, обходил свою территорию, бобровой струей отмечая границы владения.

Годовалые бобрята всюду следовали за отцом, хорошо ныряли и таскали со дна небольшие камушки, которые складывали на покатом берегу. Но игры их все же продолжались. Опираясь на хвост, передними лапами они обнимали друг друга, пытаясь опрокинуть на спину, и чаще всего одному или другому удавалось это сделать.