Голиаф - Вестерфельд Скотт

Наконец Бовриль протянул лапку к доктору Барлоу, которая удивленно нахмурилась. Но тут пришел в движение лори, что сидел у нее на плече. Своими крохотными пальчиками он расстегнул у нее на шее ожерелье. Доктор Барлоу лишь успела поднять брови, а он уже передал его Боврилю.

— Это еще что за… — начал было Дилан, но ученая леди жестом велела ему умолкнуть.

Бовриль поднес вещицу к одной из стеклянных сфер, и из нее вырвался прожилок света, создав между сферой и кулоном искристо дрожащий мостик.

— Поле, — выдал Бовриль.

Он качнул кулон, и с ним туда-сюда качнулся прожилок света.

Когда Бовриль отвел ожерелье, крохотная молнийка словно утратила к нему интерес и возвратилась в сферу.

— Вот это да, — тихо выговорил Алек. — Ничего себе.

— А из чего, мадам, у вас сделано ожерелье? — осведомился Клопп.

— Сам медальон из стали, — ответила доктор Барлоу. — То есть явно повышенное содержание металла.

— Значит, оно улавливает металл. — Клопп, поморщась, с усилием поднялся на ноги, вслед за чем поднял палку. Стоило ее стальному наконечнику приблизиться к одной из сфер, как из нее тоже мгновенно выскочила молнийка.

— Зачем, интересно, такая штуковина? — задал вопрос Дилан.

Клопп плюхнулся обратно на стул:

— Ну, как. Можно использовать ее для обнаружения сухопутных мин. А поскольку она крайне чувствительна, то, может, и для поиска зарытых телеграфных проводов. Или кладов, да и бог весть чего еще. Кто знает.

— Кладов! — заявил Бовриль.

— Телеграфные провода, остров сокровищ. — Дилан покачал головой. — Ну вы даете. Да где ж вы их отыщете здесь, в Сибири?

Алек сделал осторожный шаг вперед, с прищуркой глядя на машину. Три стеклянные сферы образовывали теперь подрагивающий узор; все спицы света были уставлены в разных направлениях.

— А теперь она что определяет?

— Гляди, — ответил Дилан, — одна нацелена назад, на корму. А две другие вверх и в сторону носа.

Оба лори издали подобие рокота.

— Ну, разумеется, — сказал Хоффман. — «Левиафан» по большей части состоит из дерева и живой плоти. Но моторы-то у него целиком из металла.

Дилан присвистнул:

— Так они ж в двухстах метрах отсюда!

— Значит, умная машинка-то, — хмыкнул Клопп, — даром что создана сумасшедшим.

— Ох, как мне интересно, что у него на уме, — мечтательно сказала ученая леди, поглаживая мех Таццы, который, притомившись созерцанием машины, повернулся и засеменил к двери. — Что ж, я уверена, достаточно скоро это выяснится. Мистер Шарп, проследите, чтобы этот аппарат и вообще весь груз был укрыт в запертом помещении. И убедительно прошу вас всех ничего не говорить экипажу.

Алек нахмурился:

— А этот… ученый не спохватится, где его машина?

— Непременно. — Доктор Барлоу, ускользая к двери, одарила его улыбкой. — И наблюдать, как он томится от любопытства, будет самым что ни на есть интересным зрелищем.

Вскоре Алек направился к своей каюте, надеясь перехватить часок сна перед прибытием в пункт назначения. Не мешало, наверное, наведаться к Фольгеру, но сносить град вопросов вильдграфа сейчас просто не было сил. Поэтому Алек, добравшись до каюты, свистнул вестовую ящерицу, а когда та появилась, передал: «Граф Фольгер, через час мы будем в пункте прибытия. В каком именно, я по-прежнему не имею представления. Груз содержал какую-то машину жестянщиков. Остальное позже, когда я немного посплю. Конец сообщения».

Он улыбнулся вслед юркнувшему в трубу созданию. Прежде ящериц он Фольгеру никогда не посылал, хотя давно уже пора было приучить этого спесивца к тому, что фабрикаты на борту «Левиафана» — неотъемлемая часть жизни и обихода.

Не сняв даже обуви, Алек растянулся на своем лежаке. Глаза закрылись, но перед ними по-прежнему маячили стеклянные трубки и глянцевитые металлические части загадочной машины. Утомленный ум играл в сложение-вычитание, пересчитывая шурупы и обмеры кронциркуля.

Алек застонал, силясь изгнать из головы всякие мысли. Но механические шарады завладели мозгом не на шутку. Быть может, это доказывало, что он в душе жестянщик и места на корабле дарвинистов ему так и не обрести.

Сев, он начал стягивать куртку и нащупал в кармане что-то объемистое. Ну конечно: газета, что он позаимствовал у Фольгера.

Он вынул ее, сложенную как раз на фотографии Дилана. Во всей суматохе, связанной со странным устройством, он как-то забыл показать ее своему другу. Алек откинулся на спину, мутными от усталости глазами скользя по строчкам. Стиль знакомый, разухабисто отвязный, абсолютно в духе тех статей, что Малоне кропал и о нем, Алеке. Хорошо хотя бы то, что витиеватая проза репортера превозносит достоинства кого-то другого.

— Кто знает, какое неистовое разрушение могло бы обрушиться на толпу, не подействуй отважный гардемарин столь доблестно и быстро? Да, отвага определенно течет в его жилах, ведь он и сам племянник бестрепетного воздухоплавателя, некоего Артемиса Шарпа, всего несколько лет назад погибшего при трагическом пожаре аэростата…

От этих слов Алека слегка передернуло: вот опять упоминание отца Дилана. Странно, как имя этого человека продолжает все всплывать и всплывать. Может, где-то здесь и лежит разгадка семейной тайны?

Роняя газету на пол, Алек тряхнул головой. Дилан, когда будет готов, сам все расскажет.

Сейчас важнее то, что он за всю ночь не сомкнул глаз. Алек улегся, заставив себя закрыть глаза. Скоро корабль прибудет в пункт назначения. Алек лежал, а мысли все кружились и кружились.

Сколько уже раз Дилан был близок к тому, чтобы открыть ему что-то самое сокровенное, но в последний момент неизменно отступал, не выдавал себя. Уж каких только обещаний Алек ему ни давал, какие только свои секреты ни рассказывал, а Дилан все никак не решался открыться ему до конца. Может, он этого так никогда и не сделает просто потому, что не может довериться такому чертову принцу, наследнику империи, и такому ничтожному объекту расхода водорода, как Алек. Несомненно, все дело в этом. Прошло еще много беспокойных минут, прежде чем он наконец заснул.

ГЛАВА 6

Первым их заметил Ньюкирк.

Он зависал в холодном белесом небе на подъемнике Гекели, в трехстах метрах над «Левиафаном». Для экономии тепла летный комбинезон был набит ветошью, и оттого руки-ноги Ньюкирка были раздуты, как у какого-нибудь гоблина, семафорящего сигнальными флагами:

— ЕЛИ… ВСЕ… НИЗОМ… ВПЕРЕДИ.

Дэрин опустила бинокль:

— Видели, мистер Ригби?

— Ага, — ответил боцман. — Только ни черта не понял.

— Е-Л-И, — как мог помогал на плече Бовриль. Сигналы он считывал не хуже членов команды, только не мог слагать из букв слова. По крайней мере, пока.

— Наверное, он увидел поляну или просеку. Может, мне сходить на нос посмотреть, сэр?

Мистер Ригби кивнул, после чего дал команду человеку на лебедке, чтобы тот добавил Ньюкирку высоты. Дэрин направилась вперед, через колонию стрелковых мышей, разбросанную по новой части воздушного исполина.

— Н-И-З-О-М, — говорил Бовриль.

— Да, зверок, это так пишется.

Бовриль повторил слово еще раз, затем поежился.

Дэрин тоже было холодно. Ночной недосып не способствовал согреванию. Чертов Алек с этой его любовью ко всяким устройствам. Шестнадцать долгих часов провести за сборкой загадочной машины, да так и не понять, в чем ее суть! Сплошь напрасная трата времени. Тем не менее более счастливым Алека она не видела, пожалуй, с той самой поры, как они вдвоем возвратились на «Левиафан».

Как бы он ни твердил о своей привязанности к кораблю, шестерни и электрика были, пожалуй, его единственным вдохновением. А вот Дэрин, проведя в Стамбуле целый месяц среди шагоходов и паровых труб, так к ним и не прониклась. Видно, так уж устроено, что жестянщики обречены на вечную войну с дарвинистами, хотя бы только в мыслях.

Добравшись до носа корабля, она поднесла к глазам бинокль, осматривая окрестность, и через секунду-другую увидела то, о чем сообщал впередсмотрящий Ньюкирк.