Холодная гора - Чарльз Фрейзер

Через пятнадцать минут Ада достигла маленькой церкви, которая и была вверена попечению Монро. По сравнению с прекрасными каменными церквями Чарльстона она больше напоминала голубятню, но ее пропорции — уклон двускатной крыши, соотношение длины, ширины и высоты, размещение ее простой колокольни — определенно отличались скромным изяществом. Монро испытывал глубокую привязанность к этой церкви, строгая геометрия ее архитектуры хорошо гармонировала с его непритязательными побуждениями последних лет. Часто, когда они с отцом шли от реки к церкви, он говорил: «Таким образом Господь говорит на местном диалекте».

Ада поднялась на холм, прошла на кладбище, расположенное за церковью, и остановилась перед могилой Монро. Черная земля уже поросла густой щеткой травы. Там все еще не было никакого знака — Ада отвергла местный обычай: либо плоский речной камень, либо дубовая доска с нечетко нацарапанными именем и датами. Она заказала в окружном центре резное гранитное надгробие, но его все еще не привезли. Она положила букет цветов и подняла предыдущий, уже увядший и мокрый.

Монро умер в мае. В тот день, ближе к вечеру, Ада собралась выйти с коробкой акварельных красок и листом бумаги, чтобы нарисовать недавно распустившиеся бутоны рододендронов у ручья. Выйдя из дома, она остановилась поговорить с Монро, который сидел, читая книгу, на полосатом походном парусиновом стуле под грушевым деревом. Он выглядел усталым и сказал, что вряд ли ему хватит сил закончить эту страницу, так его клонит в сон, и попросил разбудить его, когда она вернется, потому что ему не хочется спать на улице в этот сырой вечер. А еще, сказал Монро, он опасается, что уже не в том возрасте, чтобы встать без посторонней помощи с этого низкого стула.

Ада отсутствовала меньше часа. Войдя во двор, она увидела, что Монро сидит совершенно неподвижно. Рот у него был открыт, и она подумала, что он, может быть, храпит и что после ужина она подразнит его, чтобы он признался в этом недостойном поступке. Она направилась к нему, чтобы разбудить, но, приблизившись, увидела, что его глаза открыты, а книга упала в траву. Она подбежала к нему, протянула руку, чтобы потрясти его за плечо, но, едва прикоснувшись, уже знала, что он мертв, так как его тело под ее рукой было совершенно вялым.

Ада как могла быстро бросилась за помощью, то бегом, то шагом по короткой тропе, которая пересекала горный хребет и спускалась к речной дороге неподалеку от усадьбы Суонджеров. По этой дороге они были ближайшими их соседями. Суонджеры были прихожанами отца, и Ада знала их с первых дней их жизни в горах. Она добралась до их дома запыхавшаяся и в слезах. Пока Эско Суонджер запрягал лошадь в двухместную коляску и они с Адой возвращались окружным путем к ее дому, с запада надвинулись тучи и хлынул дождь. Когда они спустились в лощину, совсем стемнело, сидевший на стуле Монро был мокрый, как форель, его лицо было усыпано лепестками кизила. Акварельный рисунок, брошенный Адой под грушевым деревом, был весь усеян беспорядочными розово-зелеными брызгами.

Она провела ночь в доме Суонджеров, лежа без сна с широко открытыми и сухими глазами, думая о том, что хотела бы умереть прежде Монро, хотя в глубине души понимала, что природа предпочитает другой порядок: сначала умирают родители, потом дети. Но это был жестокий порядок, не дающий облегчения от душевной боли, так как в соответствии с ним тот, кто остается жить, становится сиротой.

Через два дня Ада похоронила Монро на холме над Малым Восточным рукавом Голубиной реки. Утро было ясным, все время дул ветер с Холодной горы, и весь мир трепетал под ним. В воздухе было мало влаги, что случалось редко, и все краски казались яркими, а очертания предметов четкими. Сорок человек, одетых в черное, почти до отказа заполнили маленькую церковь. Гроб с открытой крышкой стоял на козлах перед кафедрой. Лицо Монро осунулось после смерти. Дряблая кожа натянулась на лбу и запала во впадинах глаз и щек, нос заострился и казался длиннее, чем при жизни. Сквозь чуть приподнявшееся веко был виден белок.

Ада, прикрыв рукой рот, наклонилась и тихо обратилась к человеку, который сидел на скамье через проход. Тот поднялся и, побренчав монетами в кармане, вытащил два медяка. Он прошел к гробу и положил монеты на оба глаза Монро, так как с одним глазом, прикрытым монетой, тот выглядел бы как-то странно, по-пиратски.

Похоронная церемония была импровизированной, поскольку остальные священники их веры жили слишком далеко и не могли приехать, а все другие священники различных толков местной баптистской церкви уклонились от того, чтобы воздать последние почести покойному. Причина была в отказе Монро верить в строгую ограниченность терпения и милосердия Божия. Монро фактически проповедовал, что Бог вовсе не такой, как мы, не такой, чтобы яростно нападать на нас, пока наша кровь не обагрит его белые одежды, скорее, Он смотрит и на лучших и на худших из человеческого рода устало и сострадательно.

Так что все ограничилось речами немногих прихожан. Один за другим они поднимались на кафедру и стояли, опустив голову избегая смотреть прямо на единоверцев, особенно на Аду которая сидела на передней скамье с женской стороны. Ее траурное платье, покрашенное за день до похорон в черный цвет, имело зеленоватый оттенок, схожий с цветом оперения на голове селезня, и все еще пахло краской. Бледное лицо ее застыло в холодной печали.

Мужчины сбивчиво и в неловких выражениях говорили о большой учености Монро и других его прекрасных качествах. Со времени его приезда из Чарльстона он пролил на общину яркий свет. Они рассказывали о его добрых делах и мудрых советах. Эско Суонджер тоже произнес речь и говорил более отчетливо, чем остальные, хотя стеснялся не меньше других. Он говорил об Аде и ее ужасной потере и о том, как ее будет им не хватать, когда она вернется в Чарльстон.

Позже, когда они стояли на кладбище, шесть человек из числа прихожан принесли гроб из церкви и опустили его на веревках в могилу. Как только гроб оказался на своем месте, еще несколько человек сказали прощальное слово, отметив энергию Монро, его неутомимое служение церкви и общине, упомянув о том, как неожиданно быстро он ушел от них. Казалось, он находил в самых простых событиях и явлениях некое послание о том, что человеческая жизнь хрупка и быстротечна и Господь дал нам это в назидание.

Они все стояли и смотрели, как могила наполняется землей, но когда она была засыпана наполовину, Ада вынуждена была отвернуться и посмотреть на излучину реки, чтобы удержаться на ногах, так как почувствовала слабость. Когда могилу утрамбовали и насыпали сверху холмик, все повернулись и пошли прочь. Салли Суонджер взяла Аду под руку и помогла ей спуститься с холма.

— Оставайтесь у нас, пока не уладите дела для возвращения в Чарльстон, — сказала она.

Ада, остановившись, повернулась к ней.

— Я не собираюсь немедленно возвращаться в Чарльстон, — ответила она.

— Господи, куда же вы собираетесь?

— В лощину Блэка, — сказала Ада. — Я останусь здесь по крайней мере на некоторое время.

Миссис Суонджер пристально посмотрела на нее, затем покачала головой.

— Как же вы будете жить?

— Я еще и сама не знаю, — ответила Ада.

— Сегодня вы не пойдете одна в этот большой темный дом. Пообедайте с нами и оставайтесь, пока не найдете в себе силы туда вернуться.

— Буду вам очень признательна, — сказала Ада. Она оставалась у Суонджеров три дня и затем вернулась в пустой дом, испуганная и одинокая. Спустя три месяца страх как-то сам собой прошел, но Ада полагала, что это ее мало утешает, потому что ее новая жизнь казалась лишь началом пути, в конце которого она видела себя старухой, спивающейся в одиночку и чувствующей, как постепенно она теряет все лучшее, что в ней было.

Ада пошла прочь от могилы и спустилась с холма к речной дороге. Подойдя к ней, она решила вернуться в лощину Блэка по короткой тропе. Кроме того, что этот путь был намного короче, он мог привести ее к почте. А также можно было пройти мимо усадьбы Суонджеров, где, возможно, ее пригласят к обеду.

По дороге она встретила старуху, которая гнала перед собой рыжую свинью и пару индюшек, хлеща их ивовым прутом, когда они норовили разбежаться. Какой-то мужчина поравнялся с ней, а потом обогнал. Он шел ссутулившись, быстрым шагом, неся перед собой совок с тлеющим углем. Проходя мимо нее, он ухмыльнулся и бросил через плечо, что у него погас огонь в очаге, поэтому пришлось занять углей у соседей. Затем Ада натолкнулась на человека, стоявшего рядом с тяжелым мешком, свисающим с ветки каштана. Три вороны сидели высоко на дереве, смотрели вниз и не издавали ни звука в осуждение. Человек был высокий, крепкий, он бил по мешку сломанной ручкой от мотыги так, что пыль летела. Он разговаривал с мешком, ругал его, как будто тот был единственной причиной, которая мешала ему жить в довольстве. Слышны были звуки ударов по плотно набитому мешку, прерывистое дыхание и бормотание, чавканье грязи под его ногами; мужчина топтался в грязи, нанося один удар за другим. Ада внимательно посмотрела на него, когда проходила мимо, потом вернулась назад и спросила, что он делает. Сбиваю кожуру с бобов, ответил тот. И пояснил, что ненавидит каждый боб в этом мешке. Он пахал землю и сажал семена в ненависти. Направлял их рост по шестам и полол сорняки в ненависти, наблюдал, как они цветут, как появляются и толстеют стручки, опять же в ненависти. Сортируя их, он проклинал каждый боб, прикасавшийся к его пальцам, и швырял эти бобы в ивовую корзину, как будто это отбросы, прилипающие к его рукам. Отбивать кожуру — единственное, что ему нравится в бобах, даже есть их он так не любит, как бить. К тому времени, когда Ада добралась до мельницы, легкий туман еще не исчез, но ей стало жарко под шалью. Она сняла ее, свернула и понесла под мышкой. Мельничное колесо, все в облаке брызг, медленно поворачивалось, сбрасывая тяжелую воду в отводящий канал. Когда Ада коснулась рукой двери, она почувствовала, что все здание сотрясается от вращения колеса, шестеренок, ведущего вала и жерновов. Она просунула голову в дверь и громко крикнула, чтобы ее услышали сквозь скрип и грохот машины: — Мистер Пик?