Либеральные идеи в царской России. От Екатерины Великой и до революции - Ванесса Рэмптон

общественной сферами в новом крупном обществе и говорил о том, что современный индивид для развития своих способностей нуждается в свободе, обеспечить которую ему обязано государство[49]. Он утверждал, что, если интересы общества будут поставлены выше личных свобод, любые действия элиты или прихоти большинства могут быть объявлены оправданными под тем предлогом, что они совершаются во имя свободы. Вслед за Ш. Л. де Монтескьё (1689–1755) Констан считал, что свобода, как и стоящие за ней законы, обусловлена конкретными обстоятельствами времени и места, потому он был особенно чувствителен к тому, каким образом исторические события влияют на концепцию свободы в том или ином обществе; хотя он яростно критиковал произвол, происходивший во время революции, глубокий анализ того, как при Наполеоне в обществе постепенно утрачивалось само представление о свободе, убедил Констана в том, что неучастие граждан в политической жизни тоже может привести к тирании [Constan 1980: 512–513]. Суть его учения состояла в том, что власти должны быть ограничены в своих действиях, однако, так как общество постоянно меняется, граждане должны участвовать в делах государства, чтобы идти в ногу со временем. В своей статье «Смесь литературы и политики» («Melanges de litterature et de politique», 1829) Констан определял свободу как «триумф индивидуальности как над властью, склонной управлять деспотическими методами, так и над массами, которые требуют порабощения меньшинства большинством» [Constan 1980: 519; Смирнов 2001: 21–22]; его идеи об опасности деспотизма и неограниченной власти большинства были впоследствии развиты такими философами, как Токвиль и Милль.

Полные глубины размышления о связи между демократической системой правления и самореализацией личности содержатся в трудах Токвиля. Большая часть его исследований, в том числе и главное из них – «Демократия в Америке» («De la de-mocratie en Amerique», 1835, 1840), написанное Токвилем под впечатлением от поездки в США в 1831–1832 годах, посвящена анализу взаимозависимости между участием в политическом процессе широких масс и ослаблением личной свободы. В этой книге Токвиль пишет о жителях России как об одном из двух великих народов (наряду с англо-американцами), «которые, несмотря на все свои различия, движутся, как представляется, к единой цели» [Токвиль 1992: 296]; после Крымской войны[50]«Демократия в Америке» стала одной из самых обсуждаемых книг в России[51]. Исторический метод Токвиля и его тезис о том, что «тщательное изучение важных деталей может привести к существенным выводам», оказали влияние на целый ряд российских историков либерального толка, в частности П. Г. Виноградова (1854–1925) [Fisher 1928: 11]. Но даже такие реакционные государственные деятели, как М. Н. Муравьев (1757–1807), читали Токвиля и полагали, что он точно описывает современные исторические процессы. Вот что писал Муравьев в 1860 году:

Советую всем нашим государственным людям прочитать вновь книгу Tocqueville, L’ancien regime et la revolution; там увидят они картину теперешней России – как в правительственных действиях, так и в попытках разрушительных. Дай Бог, чтобы мы вовремя оглянулись[52].

Тревогу у Муравьева вызывало описание Токвилем того, как демократическое равенство переставало быть просто теоретической концепцией и становилось, согласно П. Манану, «бесконечно активным принципом, разрушающим все аспекты общественной и политической жизни» [Manent 1988: 103]. Наблюдая за бурной политической жизнью США, Токвиль отметил множество преимуществ американского федерализма и всеобщего избирательного права, важнейшими из которых он видел высокую степень гражданственности и чувство товарищества. Однако вместе с тем он отмечал, что диктат широких масс и конформизм, проистекающий из полного уравнения всего всему, таят для основных прав человека, особенно свободы мысли, большую угрозу[53]. Он пытался найти решение этой проблемы, указывая на некоторые элементы политического устройства Америки, например органы местного самоуправления или различные религиозные общины, которые могли выступить альтернативой государству и открыть индивиду иные возможности для самореализации.

В Германии единомышленником французских философов до некоторой степени можно считать Ф. Шиллера (1759–1805), который в своих философских работах писал о необходимости учитывать как общественное благо, так и потребности индивида и отвергал кантовский дуализм между природой и свободой, выступая за развитие личности, основанное на динамическом равновесии между универсальными априорными принципами и конкретными жизненными обстоятельствами. Индивиды, писал он, подчиняются не только разуму, но и чувствам и могут полностью самореализоваться, только найдя гармонию между первым и вторыми. Шиллер был, пожалуй, тем европейским мыслителем, который оказал наибольшее влияние на развитие русской философии и литературы в первой половине XIX века[54]. Считается, что именно шиллеровский гуманизм заложил основу для последующего осмысления российскими философами таких понятий, как «свобода» и «справедливость»; биограф А. И. Герцена Э. Келли утверждает, что шиллеровская идея об эстетическом воспитании человека побудила Герцена заявить о «принципиальном несогласии с любыми видами политического максимализма и утопической нетерпимости» [Kelly 1999: 47–48]. Друг Шиллера В. фон Гумбольдт (1767–1835) создал свое учение об индивидуальности, во многом схожее с шиллеровским, высказав мысль о необходимости разносторонности[55]. Считая, что однообразная среда мешает стремлению индивида к самостоятельности (Selbstandigkeit), Гумбольдт в своей работе «О пределах государственной деятельности» («Ideen zu emem Versuch die Grenzen der Wirksamkeit des Staates zu bestimmen», 1851) отстаивает концепцию «сведенного к минимуму государства», граждане которого могут пользоваться неограниченной свободой постольку, поскольку они не порабощают свободу других [Гумбольдт 2009: 261]. Опасаясь, что демократия приведет либо ко всеобщему уравниванию, либо к превращению множества отдельных личностей в однообразную массу, он утверждал, что человек может лучшим образом проявить свою самостоятельность, если функции государства ограничатся заботой о безопасности и защитой личных свобод от постороннего влияния. Институционально государство должно быть устроено таким образом, чтобы любое достигнутое равновесие могло меняться с течением времени.

Сочинение «О пределах государственной деятельности» оказало огромное влияние на Милля, чей труд «О свободе» начинается с эпиграфа из Гумбольдта: «Высшей и конечной целью каждого человека должно быть высшее и самое соразмерное развитие его сил и их индивидуальных особенностей» [Милль 1995; Гумбольдт 2009: VII]. Идея Милля «о важности для человека и общества существования значительного количества разнообразных типов характера и пользе предоставления человеческой природе полной свободы в разностороннем и самом противоположном направлении», взята им у Гумбольдта и уходит корнями в его учение об индивидуальности, в котором делалась попытка примирить рационализм с психологическим романтизмом XIX века [Милль 1896: 227][56]. Утверждая, что индивиды должны иметь возможность реализовать свой потенциал так, как им этого хочется, Милль снова возвращается к принципу своей теории: посягательство на свободу другого человека оправдано только в том случае, когда тот пытается причинить вред другим людям [Милль 1995: 295–296]. Наиболее благоприятным для развития человека политическим устройством,