Дёмка – камнерез владимирский - Самуэлла Фингарет

Дёмка спрашивал у жителей: «Не проходил невысокий такой, клочьями борода, щербатый?» Кто отвечал: «Много мимоходящих топчут дорогу, всех не упомнишь», кто говорил: «Проходил, своими глазами видел». – «Давно ли было? Отстал я». – «День с ночью и полдня минуло».

В большом селении, постучавшись по избам, Дёмка услышал: «Ночевал, в Берлад сманивал». – «В Берлад?» – «А сам не туда разве? Вместе, говоришь, шли». – «Вместе… туда…» – «Поспешай, коли догнать решился».

Дёмка сокращал расстояние, как только мог. Спать ложился, где заставала густая темень, вставал до света.

– В полдень пил у колодца воду, – сказала старуха в другом селении. – Солнце, глянь, ныне под землю катится, а тогда в самой небесной серёдке стояло.

«Всё, – сказал сам себе Дёмка. – Завтра догоню». Он не знал, как поступит, догнав Лупана, но сердце снова забилось часто, как тогда, у разрытой ямы, где он поднял свой нож.

За околицей показался мужик. Он шёл, опираясь на суковатую палку, и волочил набитый мешок.

– Ты что, сосед? – закричала старуха, забыв про Дёмку. – Уходил на шести ногах – на трёх возвращаешься?

– Продал коняшку, все четыре ноги как есть продал. Попался по дороге плюгавый такой, быстроглазый, цену сходную предложил. Не удержался я – продал.

– Щербатый? Золотыми бляшками расплатился? – бросился к мужику Дёмка.

– Что за расспросчик нашёлся, из боярских прихвостней? – озлел вдруг мужик и, оттолкнув Дёмку, скрылся за избами.

– Пропал ты, парень, – сказала старуха. – Конный пешему не товарищ. Теперь не догонишь, как ни спеши.

– Догоню.

«Догоню, – твердил Дёмка, отмеряя дорогу. – В Киеве ли, в Берладе – всё равно догоню».

«Догонишь-догонишь», – шептали берёзы. «Догонишь», – ухали ели. Ветер шевелил косматые лапы, летел дальше и длинно свистел: «Догонишь-догонишь-догонишь…»

Луна успела сменить обличье, из лепёшки перевернуться на серп, когда голодный и оборванный Дёмка вышел к Москва-реке.

В пойме Москва-реки и её правого притока речки Пахры добывали известняк. В уступах высоких, размытых волнами берегов расположились каменоломни, и от отцов к сыновьям повелось селениям Мячкову, Тучкову и Домодедову находиться при камне.

– Все мы тут с камнем повязаны, – сказал хозяин приземистой крепкой избы, куда толкнулся усталый Дёмка. Солнце с лучами-месяцами, вырезанное над входом, поманило войти.

– Ешь, да грейся, да сказывай, куда путь-дорогу держишь, как зовут-величают. Меня Гораздом назвали, жену – Вивеей. Дочку определили мы Дарьей быть – Дарёнка значит.

Качавшая люльку Вивея выглянула из-за печки и весело закивала головой. В люльке попискивала Дарёна.

Горазд поставил перед Дёмкой миску с дымящейся чечевичной похлёбкой, сел и приготовился слушать. Был он кряжистый и основательный, как стоявшие у стены стулья-долблёнки из цельных пней. Широкими плечами и бородой Горазд напомнил Дёмке отца.

– Дёмка, Дементий я, иду из Владимира.

– Ишь, а наши, напротив, собрались во Владимир. Дождусь, когда Дарёнка из люльки выползет, и тоже во Владимир подамся, силы в камне пытать. Князь Андрей мастеров созывает, слышал?

– Не слышал, раньше, должно быть, ушёл.

– Что же без отца-матери и налегке?

Сам не зная, как получилось, Дёмка рассказал про кузницу за посадским оврагом, и про отцову смерть, и как стала ему вместо отца и матери сестра Иванна. Одно утаил: зачем и куда путь держит. Закончил так:

– В южные земли иду, а что налегке – не успел собраться.

Горазд внимательно оглядел Дёмку, словно прикинул, чего тот стоит, вопросов больше задавать не стал.

– Приставлю-ка я тебя, Дёмка-Дементий, к камню, обучу, чему сам от отца своего научился.

– За доброту спасибо, только мне поспешать надо.

– Лето на осень поворотило, недолго до холодов. Наживёшь сапоги, тулуп, съестные припасы – тогда поспешай.

Горазд хитрил. Большеротый мальчонка с открытым взглядом и упрямым изломом бровей пришёлся ему по сердцу. И еду, и одежду, чтобы сменить подбитую ветром рубаху и запросившие каши порванные сапоги, – всё бы он Дёмке дал. Запасная одёжка лежала в подклети. В погребах-бочках, врытых в землю и заваленных камнями от крыс, хранились сало и сыр. Оставлял он Дёмку из-за другого: не след недоростка-мальчонку отпускать в одиночку в дальнее странствие. Пропадёт на дорогах один.

– Слышал про Москву? Мы у нее под боком. Мал город, да дорог, ключом всем дорогам приходится, в серёдке стоит. Хоть из Смоленска в Рязань идти, хоть из Владимира на Чернигов и Киев подайся – Москву не минуешь. Потянется на юг торговый обоз – с попутчиками тебя и отправлю, против воли не задержу.

– Сказывают, непокорный боярин Кучка там жил, да великий князь Юрий обезглавил его за дерзость. У нас Москву Кучковом называют. – Дёмка задумался, помолчал, через малое время добавил: – Правда твоя, без сапог мне не дойти.

– Вот и ладно, коли согласен.

На выработках Дёмке понравилось. Сколько раз отец пытался приспособить его к железу – не получилось, а камень сразу заворожил. Был он тёплый, ноздреватый, напоминал задетый весенним солнцем смёрзшийся снег.

– Где возводят строение, там известняк.

Горазд протянул Дёмке молоток-киянку с короткой рукоятью, зубила-закольники и похожую на молоток бучарду с зубьями по всему бойку.

– Стены выкладывать – известняк, фундамент устанавливать – известняк, щебень на известь бить – снова он. В работе удобен, к жаре и морозу устойчив. Что крепок, сам сейчас убедишься. Большим закольником скалывай большие куски, тонкий – приспособь для обработки помельче. Ты, главное дело, смотри. Глазами переймёшь – руки сами повторят.

Последние слова прозвучали под дробный стук. Рядом с Гораздом расположились пять камнесечцев. Металл забил о металл, металл ударил по камню.

Работали камнеделы артельно. Добытчики, с помощью клиньев и молота-«кулака» пробивая бороздки, отсекали от жилы большие неровные глыбы. Правильную форму глыбам придавали мастера-камнесечцы. Ровные стенные плиты длиной в полтора-два локтя в ожидании отправки лежали на берегу. Зимой камень везли санным путём, летом сплавляли по рекам. Гружённые плитами, щебнем и бочками с известью плоскодонные судёнышки-шитики уходили по Москва-реке на Клязьму. В морозы, когда выемка камня приостанавливалась и работы велись только в двух или трёх наклонных колодцах с круглыми световыми устьями, камнеделы превращались в судостроителей. Валили лес, сбивали судёнышки.

– Московские шитики с камнем до самой Оки воду режут, – сказал Дёмке Горазд.

Закольник в руке Горазда перемещался безостановочно, как стерженек по берёсте строка за строкой. «Стук-стук-перестук». Закольник вёл свой рассказ. «Скол-скол». Струйки пыли и белой крупки брызгали по сторонам. На ровной поверхности камня оставалась мелкая рябь. «Стук-стук-перестук, скол-скол». Дёмке казалось, что камень долбит огромный железный дятел.

– Дозволь самому попробовать.

Горазд выбрал глыбу поменьше, показал, с чего начинать. Дёмка приставил скошенный острый закольник к выпиравшему горбом уступу, с силой ударил. Закольник дёрнулся, соскочил, процарапал бороздку. Второй удар выбил вмятину, третий – сбил край.

– Бей, не жалей! Труха на известь пойдёт, – крикнул камнесечец с жёлтым худым лицом и втянутыми щеками. Уложив на деревянную лагу плиту, он вгонял и поворачивал железный бур, разрывавший камень на две неравные части.

Дёмка нахмурился и опустил голову.

– Помолчи, сосед. Чем лишку болтать, вспомни лучше, как сам начинал, – вступился за Дёмку Горазд.

– Да разве я в обиду? Все начинали с порчи. Сколько, бывало, наковыряешь, пока руки поймут, под каким углом закольник держать, с какой силой бить.

Вечером у Дёмки горели ладони.

– Не наскучила наша работа? – спросил Горазд.

– Нравится, – ответил Дёмка.

– У тебя пойдёт. Камень любит настойчивых.

– Много его залегает в земле, откуда известно, где брать?

– Известняк и у вас, под Владимиром, имеется. Здесь поболе. Кто к камню привычен, сразу видит, где жила на поверхность выходит. Тут человек один объявился, так он под землёй камень чует. Палец вытянет: «Здесь долбите, камень мелкозернистый. А здесь не трогайте. Поры крупные, – не камень – стоялый гриб».

– Что за человек такой?

– Сами не знаем. Пришёл. Нас земляками назвал. «Много, – говорит, – чужих земель исходил. Теперь у вас, земляки, поучиться хочу». Только и вымолвил слово. А откуда родом – из Суздаля, Ростова или Звенигорода – этого не объявил. Имени даже не знаем. Он молчит. Мы вопросы задавать остерегаемся, чтоб за обиду не принял. Строителем промеж себя зовём. Первоначально прозвали Меченым. Рыжий он. Брови, волосы, борода – всё солнцем отмечено. Потом увидали, что натаскал он на берег груду осколков. То радугу-дугу выложит, то стены возведёт. А другой раз из мокрого песка целые палаты соорудит и сам же разрушит. Рукой поведет – нет ничего. Потом снова выстроит. Вот народ Строителем и прозвал.