Призрак Белой Дамы - Барбара Майклз

Когда я наконец-то осталась одна, мои мысли обрели не столь приятное направление. Я прекрасно понимала, что Наша Любовь — так я называла ее, с заглавных букв — безнадежна. Не надо было обладать богатым воображением, чтобы представить, каким станет тетино лицо, если она узнает, что произошло. Она выкатит глаза, побагровеет, с ней может случиться удар. «Нищий учитель музыки — и десять тысяч в год» — ненавистные мне слова.

Богатство ничего для меня не значило. С бескорыстным пылом юности я видела себя стряпающей (за свою жизнь я даже не вскипятила чашку воды) и гладящей рубашки мужу, — если бы я увидела утюг, я не поняла бы, что это такое. Я никогда не сталкивалась с бедностью и не замечала ее вокруг, и я не подозревала о том, как нелепа нарисованная в моем воображении картинка с увитыми виноградом домишками и вкусными ужинами. «Нет, — сказала я себе, — я смогу вынести бедность ради него, но я не могу обречь моего любимого на бедность ради меня». Я была несовершеннолетней. Мой опекун мог преследовать нас и разлучить при помощи того самого закона, которому мистер Бим так ревностно служил.

Я начинала видеть некоторый смысл в совете мистера Джонатана разобраться в своих финансовых делах. «Но из моей попытки разобраться ничего не выйдет, — думала я с отчаянием, — мистер Бим не потерпит такого вмешательства. Он такой же бессердечный и опытный человек, как и тетя». Моя любовь была обречена на безвременную смерть.

С мрачным удовольствием я подумала, что не смогу уснуть от слез, но заснула, едва опустила голову на подушку. Наутро я, к своему негодованию, не обнаружила следов трагической любви у себя на лице. Но после вчерашних слез я выглядела бледной и вялой, и тетя высказала мне свое негодование.

Уже в полдень тетя и моя горничная Мэри усердно трудились. Это был очень ответственный бал, тетя возлагала на него большие надежды и решила не пожалеть усилий для того, чтобы я выглядела самым лучшим образом. Я сидела за своим туалетным столиком, а эти двое крутились вокруг меня, как хищные птицы, болтая без умолку, причесывая и толкая меня.

— У тебя глаза, как у поросенка, — высказалась тетя со своим обычным тактом. — Мэри, принеси тот маленький пузырек с беладонной. И коробочку — ты знаешь какую — из запертого ящика шкафа.

Я тоже знала эту коробочку, в нашем доме о ней знали все. Каждый, кто видел тетин подозрительный румянец, мог догадаться, что он неестествен.

— Я не хочу краситься, — сказала я сердито. — И капель не надо. Миссис Браун говорит, что белладонна вредна для глаз.

— Сначала ты должна промыть их, чтобы уменьшился отек — сказала тетя, игнорируя мои возражения. — Что с тобой? Если бы я не знала тебя, я бы поклялась, что ты рыдала.

Мэри появилась с требуемыми предметами, и тетя обернулась, чтобы забрать их у нее. Они забыли, что передо мной зеркало, и я заметила взгляд, которым они обменялись. Тетя вопросительно подняла бровь, кивнув на меня, — Мэри пожала плечами. В это мгновение они выглядели как сестры, на лицах обеих выразилось подозрение.

Я внезапно поняла, что, хотя Мэри и была моей горничной, она больше была предана тете. Но до этого момента до меня не доходило, что она может быть тетиным шпионом. Раньше мне нечего было скрывать.

Это открытие повергло меня в состояние бессильного гнева, и я ничем не помогала, пока меня одевали и красили, как марионетку. Должно быть, я выглядела достаточно хорошо, ибо тетя ушла, чтобы одеться самой, приказав мне не садиться, не ложиться, не есть и вообще не делать ничего такого, чтобы не сделать ни единой складки. Когда мы выехали, я все еще негодовала. В темноте кареты я стерла всю краску, которую тетя наложила на мои щеки и губы.

Несмотря на то, что мое сердце было разбито, я все же почувствовала, как оно забилось от возбуждения, когда показался дом С., весь сияющий огнями в сгущающихся сумерках. Тысячи восковых свечей освещали дом, излучая мягкий свет, который более чем что-либо иное, украшает женщин.

В нетерпении я вышла из кареты и застыла, пораженная зрелищем, открывшимся передо мной. Ливрейные лакеи теснили назад толпу простого народа, пришедшего посмотреть на прибытие великих мира сего. Я могла понять их желание мельком увидеть праздник, поглазеть на красивые платья, драгоценности и выезды. Но я совсем не могла понять, почему они смотрят так.

Их лица были похожи на пустые листы бумаги с черными прорезями для глаз, смотрящих… смотрящих… Никто из них не улыбался и не разговаривал громко, слышался только резкий, приглушенный, похожий на отдаленные раскаты грома гул. Я должна была заставить себя пройти по узкому проходу между двумя темными человеческими волнами. Мне казалось, что они захлестнули меня, как волны моря, потопившие египтян, гнавшихся за Моисеем.

Однако, едва войдя внутрь, я забыла о толпе. Прихожая была больше нашей гостиной. Огромное пространство мраморных полов, залитых сиянием канделябров. Повсюду были оранжерейные цветы, наполнявшие воздух ароматом, в альковах стояли статуи в натуральную величину, но по желанию леди С., следующей новой моде на скромность, ее греческие богини были задрапированы.

Балюстрада, увитая виноградными лозами и розами, вела в большую залу. Мы медленно поднимались. Я была так потрясена количеством огней, сладкими ароматами, сверканием бриллиантов на белых шеях и запястьях, что почти ничего не чувствовала и не замечала. Я чувствовала мучительную боль в своей слабой ноге, и, чем старательнее я старалась не хромать, тем хуже становилась моя походка.

Слуга, стоявший на верхней площадке, выкрикнул наши имена, и мы оказались в бальном зале. Комната была так огромна, что не казалась переполненной, хотя большинство гостей уже прибыло. Мы начали пробираться в ту часть зала, где в огромных вазах росли целые деревья. Тетя, запыхавшаяся после подъема и энергично обмахивавшая себя веером, оглядывала залу и восклицала, когда замечала знакомые и знаменитые лица.

Мой взгляд упал на джентльмена, стоявшего у дальней стены. Он был необычайно высок и держался очень прямо, у него были широкие плечи и узкая талия. Он был весь в черном, за исключением белоснежной манишки, и цвет его волос и кожи перекликался с контрастным цветом его одежды. Это была поразительная фигура, но не столько одеждой он привлек мое внимание, сколько выражением лица. В этой толпе он, казалось, был отделен ото всех.

Как бы почувствовав мой пристальный взгляд, он повернул голову и посмотрел мне прямо в глаза. По мне пробежала странная дрожь.

Несомненно, это был самый красивый мужчина, какого я когда-либо видела. Его внешность не соответствовала тогдашним моим вкусам — ни глубоких голубых глаз, ни прекрасных кудрей, но она была, без сомнения, выдающейся. Его глаза были так же темны, как и волосы, черты лица холодны и совершенны: прямой греческий нос, прекрасно очерченный рот, который не был скрыт ни усами, ни бородой, и широкий белый лоб с прядью волос, волной спадающей на него, делая его менее суровым. Его брови как идеальные полукружья, ресницы длинные и густые, как у девушки.