Рандеву с мечтой - Тиммон Джулия

– А у меня на это все не хватает времени. Слишком много работы… И других дел.

Аврора повернула голову.

– По-твоему, я работаю мало? – спросила она очень спокойно и дружелюбно, ничуть не желая задеть гостя.

Эдвард пожал плечами.

– Или не встречаюсь с друзьями? – произнесла Аврора.

– Думаю, встречаешься, – более сдержанно, чем обычно, ответил он. Быть может, все же обидевшись. Или подумав, что самый большой ее друг Ральф Уэстборн.

– Нет, конечно такие, как у тебя, вечеринки, я устраиваю куда реже, – поспешила сказать она. – Но речь не об этом. По-моему, при желании можно распределить время так, что будешь успевать все. По крайней мере то, чего больше всего хочешь. – Она вопросительно взглянула ему в глаза. – Может, ты просто иного склада? И находишь утешение в чем-то другом? Не исключено, что одна и та же картина, пусть даже общепризнанный шедевр, действует на разных людей по-разному?

Эдвард задумался.

– Не знаю… Признаться честно, я не был в галереях лет пять-шесть. Мне казалось… туда ходят в основном туристы. Современный человек живет быстро, торопливо… Большинство нынешних студентов, если, конечно, их будущая профессия не связана с искусством, наверняка и дороги не знают в музеи или театры.

– Ошибаешься! – воскликнула Аврора. – Еще как знают! Последний раз я была в галерее Тейта весной. У гардероба пришлось потомиться в очереди. Прямо передо мной стояли очень современного вида парень и девушка. По разговору я поняла, что оба они студенты и регулярно бывают в музеях. Красивые, стройные. Разговаривают увлеченно, грамотно. И это обычное явление, уж поверь.

С губ Эдварда слетел вздох.

– Надо бы и мне кое-что изменить в жизни… Аврора пристально посмотрела в его излучающие доброту глаза.

– Надо ли? – спросила она, сама задаваясь тем же вопросом. – Ты нужен друзьям, помогаешь им и наверняка увлечен работой. У нас с тобой разные интересы, разные жизни, но ведь это вовсе не означает, что, едва познакомившись, мы должны стать друг на друга похожи… – Она резко замолчала, поймав себя на том, что против воли говорит о них двоих, будто о влюбленных, и снова отвернулась.

– Конечно, не означает, – протяжно, исполненным некоего странного чувства голосом произнес Эдвард. – Я совсем не поэтому хотел бы кое-что изменить в своей жизни. А просто потому, что вдруг понял: это важно.

Для той же работы, даже для друзей. Быть более развитым, не стоять на месте. Понял благодаря тебе, – более тихо прибавил он и, чему-то безрадостно усмехнувшись, произнес: – А ты говоришь, что ты обычный человек. Ты – все, что можно противопоставить обыденности и ординарности.

– Спасибо, конечно, – пробормотала Аврора. – Но, думаю, ты преувеличиваешь.

– Ничуть. – Напевая себе под нос, Эдвард продолжил рассматривать картинки в нише.

Аврора почувствовала, что, несмотря на внешнюю беззаботность, его что-то расстраивает – быть может, какие-то мысли или умозаключения. Либо воспоминание о неких личных неприятностях. От желания обхватить его за могучие плечи своими тонкими руками и утешить у нее закололо в кончиках пальцев. Чтобы не выкинуть столь неожиданный и смешной номер, она осторожно отошла на шаг в сторону.

Эдвард поднял указательный палец.

– Шопен! – Он повернул голову и посмотрел на Аврору, прищурив один глаз. – Сегодня ты о нем упоминала. По-видимому, неспроста.

Аврора кивнула.

– Конечно.

– Любишь классическую музыку?

– Шопена – обожаю. Это у меня тоже от бабушки.

Эдвард улыбнулся.

– Знаешь, я так ясно ее себе представляю, будто был с ней знаком.

– Хоть ее уже нет, она повсюду в этом доме, – с грустной улыбкой сказала Аврора. – Может, в этом секрет.

– Может. – Эдвард снова посмотрел на миниатюрную репродукцию работы Шеффера, рассеянно взглянул на соседний портретик и вдруг принялся изучать его с большим интересом. – А это случайно не твоя тезка?

– Да, она, – ответила Аврора, радуясь, что в ее библиотеке столь любознательный, хоть и принижающий свои достоинства гость. Пусть он пока не мог сказать, любит ли оперу, но Бартоли узнал тотчас же. И догадался, что с Шопеном должна соседствовать непременно Аврора Дюпен, в замужестве баронесса Дюдеван, известная большинству читателей во всем мире в основном как Жорж Санд.

– Ты не случайно повесила их рядом, – уверенно произнес Эдвард, подтверждая мысли Авроры. – Сказать по правде, я не знал, как она выглядит, но понял, что на таком малом расстоянии от твоего любимого Шопена имеет право висеть единственная женщина.

Аврора с улыбкой следила за его сосредоточенным лицом. Изучив изображение Жорж Санд близко, он сделал два шага назад и с легким прищуром снова взглянул на него. Потом опять посмотрел на Шопена, потом на обоих, потом вновь остановил взгляд на Жорж Санд.

– Сложно сказать, симпатичная она или нет. Впрочем, портрет может искажать действительность. В глазах в любом случае есть что-то притягивающее, магическое. Наверняка так было и в жизни.

– Одни называли ее красавицей, другие – чуть ли не дурнушкой, – с удовольствием поддержала разговор Аврора. – А одна американская журналистка писала, что все в ней было просто и в то же время изысканно. И что в ее глазах светилось выражение доброты, благородства и силы, человеческой сердечности и самой естественности. По мнению этой журналистки, Жорж Санд немало страдала, но она и наслаждалась и многое свершила, отсюда это выражение спокойствия и счастья.

Эдвард с самым серьезным видом, продолжая рассматривать изображение писательницы, обдумал услышанное. И вдруг неожиданно резко повернул голову.

– Такое впечатление, что эта журналистка описывала не Жорж Санд, а тебя.

Аврора закрутила головой.

– Что ты такое говоришь. Я совсем другое дело.

– Со стороны виднее, – негромко, но не терпящим возражений тоном произнес Эдвард. – Я редко ошибаюсь в людях, хоть, конечно, случается и такое, – прибавил он, как будто о чем-то вспомнив. Мгновение-другое молчали. Вдруг Эдвард вновь повернул голову и тверже прежнего сказал: – Но ты не из тех, кто меняет маски. Теперь я в этом не сомневаюсь. – Он опять отвернулся и, дабы скрасить легкую неловкость, кивнул на изображение Жорж Санд. – Она кумир феминисток.

Уловив в его голосе нотки иронии, Аврора приподняла подбородок и сверкнула темными глазами.

– Что ты подразумеваешь под феминистками? Сумасшедших женщин, пылающих ненавистью к мужчинам? Или тех, которые просто не желают терпеть унижения и хотят пользоваться всеми благами, доступными мужчинам?

Эдвард неторопливо, будто в замедленном режиме, повернулся и посмотрел на собеседницу исполненным изумления взглядом.

– Ты что, тоже?

– Нет, я не состою ни в каких группировках, – тотчас ответила Аврора, стараясь не терять самообладания. – Надрывные лозунги и вызывающе-громкие акции феминисток в самом деле нередко выглядят смешно, – прибавила она привычно сдержанным тоном. – Но ведь главная, изначальная цель феминизма не шумиха и не жажда кого-либо унизить. А всего лишь равноправие женщин с мужчинами во всех сферах общества. Устранение дискриминации, нелепых, ничем не обоснованных ограничений. Жорж Санд выступала за свободу в любви и разгуливала в мужском костюме, потому что только так могла появляться в обществе без сопровождения. Она талантливый литератор и одна из наиболее передовых женщин своего времени…

Эдвард наблюдал за ней с новым выражением лица – словно пытался прочесть в ее глазах, чем порождено это замаскированное волнение и кто пытался ограничить ее свободу. Это в нашу-то, все позволяющую эпоху. Его губы шевельнулись, и он наверняка задал бы вопрос, если бы в эту минуту не раздался звонок в дверь.

Аврора чуть расширила глаза, пугаясь мысли, что их беседу прерывают посторонние. Замер и Эдвард – как ей показалось, тоже страшно огорченный. Несколько мгновений они не мигая смотрели друг на друга, безмолвно говоря, что не желают впускать в свой хрупкий и прекрасный мирок никого извне. В дверь снова позвонили – на сей раз продолжительнее и требовательнее.