Одуванчики в инее - Маргарита Зверева

– Можно теперь мне вопрос? – спросил я, протягивая правила с Борькиной подписью Васильку на хранение. Борька приподнял брови. – Что такое КК?

Я выговорил аббревиатуру по буквам, что вызвало веселье у меня за спиной.

– Красный квадрат, – невозмутимо пояснил Борька.

– Красный квадрат?

– Красный квадрат, – весомо повторил он.

– Можно узнать почему?

– Почему-почему, по кочану, – блеснул Борька тонкостью чувства юмора. Вдруг он резко наклонился вперед и практически лег на стол. – Знаешь черный квадрат Малевича?

Я разинул рот. Я-то знал черный квадрат Малевича, но почему Борька его знал? Либо я его дико недооценивал, либо ему подсказали. Я решил, что второе более вероятно, немного расслабился и кивнул.

– Представил себе?

Я снова кивнул.

– Жутко? – прошипел Борька, как ящер.

Я почесал затылок.

– Ну… Как тебе сказать?

– А то! – торжествующе всплеснул руками Борька и откинулся назад.

– А почему красный?

– Что жутче, черный или красный?

Я решил не продолжать этого разговора. Борька принял мое молчание за почтительное согласие и остался доволен.

– Квадрат – это еще и два, понимаете? – не сдержался Ярик, и подозрение мое об авторстве укрепилось. – Квадрат, два К – второй подъезд.

– А, точно, – спохватился Борька. – Вот так вот. Так что прошу иначе нас более не называть. Мы – Красный Квадрат.

Я решил в тот же вечер придумать название и нам. С улицы пахло гречкой и жареной картошкой с мясом. Пора было закругляться. Ребята незаметно потянулись к выходу.

– Да победят лучшие, – с ухмылкой сказал Борька и поднялся.

– Да победит правда, – сказал я, вставая.

На секунду Борька задумался.

– Посмотрим.

На этом закончилось наше заседание, и началась борьба за непостижимое.

– Как прошел твой день, Воробышек? – устало спросила мама, накладывая мне пельмени из куриного мяса, так как поедать коров и свиней я отказывался.

Я слышал ее голос отдаленно, потому что в голове моей складывались и раскладывались, крутились и пульсировали мысли. Мне хотелось ответить маме, но я не мог вырваться из этого круговорота.

– Воробышек?

Я вынырнул из варева своей головы и глотнул свежего воздуха. Мама упорно смотрела на меня.

– Все отлично! – сказал я и потянулся за сметаной.

– А если поподробнее? – вздохнула мама и села напротив.

А если поподробнее, то я выяснил, что наша соседка бессмертная колдунья, писал письмо папе, собрал военное совещание и готовился к ответственной задаче выбора названия для своей стаи.

– Физику учил много, – сказал я, засовывая первую пельменину в рот, – дыхательную гимнастику делал, гулял, с ребятами встречался… Так…

Мама моргнула тяжелыми веками и выглянула в окно. Мне казалось, что ей хотелось спросить еще что-то, но к ужину язык у нее обычно отказывался шевелиться. «Наверное, она думает о папе», – вдруг решил я, и мне ужасно захотелось рассказать ей про то, что я сегодня писал ему письмо, наверное, уже сотое по счету. И тут она проговорила:

– Я думаю, может, стоит нам летом съездить на море, как ты думаешь?

Сердце мое заколотилось. Значит, я был прав! Она действительно думала о папе, и теперь предлагала мне ехать его искать. Я уже хотел броситься обнимать ее, как она добавила:

– В Турцию, может, или в Египет. Чтобы туда поехать, виза не нужна, да и дешево довольно. Будем лежать греться на пляже и ничего не делать. Как тебе идея?

На глаза мне навернулись слезы, и я быстро потупил взгляд, чтобы ничего не объяснять. Я пожал плечами, и пельмени застряли в горле. Потом я молча доел и пробубнил, что мне надо еще раз встретиться с ребятами. Мама отрешенно кивнула. Я хотел сделать что-нибудь, чтобы мы провели время вместе, но вместо этого просто убежал на чердак.

В углу под крышей сидел черный паук внушительных размеров и пялился на меня из своих десяти глаз. Звали его Фрэнком, и у Фрэнка был протез. Уж не знаю, как его угораздило лишиться одной из своих многочисленных конечностей, но выглядело это весьма плачевно. Потерял бы он две ноги с обеих сторон, это, наверное, смотрелось бы более гармонично благодаря равномерности. Но так это зрелище для замка ужасов. Поэтому я соорудил Фрэнку протез из черной трубочки и положил на перекладину рядом с его паутиной.

– Давай, друг, шевели мозгами, – напутствовал я его.

На следующий день протез красовался на месте потерянной ноги, от которой остался только коротенький торчок. За него и стоило зацепить протез, в чем Фрэнк преуспел.

– Как насчет «Отчаянных волков»? – кричал Василек на весь чердак, так чтобы все привидения точно расслышали.

Гаврюшка поморщилась.

– Почему тогда сразу не назваться «Отчаянными койотами»?

– Тоже ничего, – согласился Василек.

– Нет, – отрезала Гаврюшка. – Только если без меня.

– Пожалуйста, пусть будет без тебя, – согласился Макарон.

– Дамы и господа! – провозгласил я голосом истинного вожака. – Давайте обсудим это важное дело культурно и без перехода на личности!

– Без перехода на что? – не понял Василек.

– Ладно, – закатил я глаза. – Давайте по очереди. После каждого предложения будем голосовать.

– Можно я начну? – вскочил Василек.

– Ты уже внес свое предложение, – грозно напомнила ему сестра.

– Тогда давай ты, – подбодрил я Гаврюшку.

– Я? – сразу смутилась Гаврюшка. – Ну, хорошо, как вам… «Непобедимые»?

– Нет, – выпалил Василек.

Все остальные задумались.

– Как-то уж слишком однозначно и напористо, – прошептал по своему обычаю Тимофей.

– Прямо в лоб, в общем, – перевел Макарон.

– Ну да, – согласился я. – Ты не обижайся, название неплохое, но чуть-чуть заносчивое.

Гаврюшка дернула плечами и скрестила руки на груди, но я знал, что серьезно обижаться она не будет.

– Ты же сказал что-то про правду там, в подвале, – сказал Пантик, поправляя очки. На коленях у него лежал словарь. – Я тут посмотрел, по-латыни правда будет «веритас». Как вам?

– Веритас, веритас, – посмаковал я новое слово. – Неплохо, но куда тут ударение ставить? Верита́с – таз какой-то получается. Ве́ритас – Вера. Вер у нас нет. Вери́тас – Рит у нас тоже нет.

– Но красиво, – оценил Тимофей.

– Да, ничего в принципе, – кивнула Гаврюшка.

Пантик остался доволен. Все перевели взгляд на Макарона. Тот пожал плечами. Предложений у него не было.

– Можно тогда я? – запрыгал снова Ваислек. – Он мой брат, так что все равно кто скажет.

Я благосклонно разрешил ему говорить.

– Наша коза! – радостно крикнул Василек.

– Что?!

– Коза наша, тоже можно!

– Сейчас не до шуток, Василий, – грозно сказала ему Гаврюшка. – Что ты чушь несешь?

– Какая чушь? – возмутился до глубины души Василек и даже с ногами запрыгнул на диван. – Есть такая мафия итальянская, так называется. Коза ностра. «Ностра» по-итальянски «наша», чтоб вы знали.

Тут было самое время всем рассмеяться, но нежная душа Василька не вынесла бы такого удара, поэтому мы только переглянулись с надутыми щеками и плотно сжатыми губами.

– Василек, дорогой, только «коза» по-итальянски означает не «коза», а «дело», – осторожно сказал Пантик.

– Откуда ты знаешь? – выпятил губы Василек.

Пантик протянул ему словарь.

– Ты сказал – это какая-то латунь, – заподозрил неладное Василек.

– Это очень похоже, – объяснил Пантик.

– Ладно, не хотите, не берите мое название, – отмахнулся Василек от словаря и уселся на диван. – Сами потом жалеть будете.

Я понял, что пора уже закругляться.

– Если кому интересны мои соображения, – повысил я голос, чтобы быть услышанным в бурном обсуждении нашей «козы», – то я думал, что было бы неплохо как-то обыграть птичью тему. Если уж ваш вожак Воробей. – Мне стало как-то неловко, но пути обратно не было. – Пантик, как, например, будет «свободные птицы» по-латыни?

Пантик быстро залистал словарь.

– Птица – это авис. А свободная… Свободная… Вот! Вагус, вакуус, либер… В общем, авис либер, например.

– Как-то не могу сказать, что прям сногсшибательно, – расстроенно признал я.

– Да уж, – согласились Гаврюшка и Макарон одновременно, что было крайне редко. Обычно они придерживались сугубо противоположных мнений.

– Классно! – сразу крикнул Василек.

– А зачем нам латынь? – заструился чистый и мирный голос Тимофея, звонкий и небесный, как какой-нибудь невиданный инструмент. – Можно просто сказать «вольные птицы», и будет красиво.

Понять, звучит ли это действительно неимоверно красиво или просто все, что произносят уста Тимофея, кажется откровением, было невозможно. Но тогда его слова влились в наши уши, как теплое молоко с медом, и мы все как один блаженно заулыбались.

– Да-а, – протянул я. – Вольные птицы, мы вольные птицы…

Фрэнк отвернулся и пошел по своим делам, ковыляя. Привидения то ли сопели под крышей, то ли улетели пугать шляющихся в столь поздний час по улицам людей. Двенадцать свечей ярко освещали наш чердак и наше единство, у которого только что появилось самое настоящее название.