Ездовое собаководство Якутии - Алексей Чикачев

Вплоть до середины XIX века на острове Новая Сибирь промышляли песца и добывали мамонтовую кость некоторые отчаянные русскоустьинские охотники. А расстояние до острова с устья Индигирки 300 км — 30 днищ». Известно, что в 1847–1850 гг. якутский купец Ф. Соловьев и индигирский мещанин Е. Чикачев неоднократно снаряжали артели промышленных людей на остров Новая Сибирь. Иногда эти экспедиции кончались трагически [43]. Об этом сохранилось предание в народе.

Какое надо было иметь мужество и упорство, чтобы в полярную ночь и в пургу без компаса через бесконечные торосы пускаться в столь опасное путешествие! И каких трудов это стоило. Ведь продукты питания, корм для собак и даже топливо надо было везти с собой. Путь в один конец занимал более 1 недели. Рассказывают, что в Русском Устье жил знаменитый каюр Степан Силыч, который в любую пургу выводил свою упряжку точно к заданному месту на острове. Любопытно, что промысловики на маршруте строго придерживались 150-го меридиана восточной долготы, который проходит через устье левой Индигирской протоки и Песцовый мыс на Новой Сибири.

С 1911 г. начались ежегодные пароходные рейсы из Владивостока в бухту Амбарчик и оттуда грузы развозились по тундре. Индигирщики ездили в Амбарчик вплоть до 1935 г. — до начала регулярных морских рейсов к устью Индигирки. Каждому хозяйству давалось твердое задание: доставить из Амбарчика не менее 20 пудов груза. С учетом того, что с собой надо было брать корм для собак, груз на одну нарту достигал 500–600 кг. И его надо было доставить за 700–750 км.

Известны случаи, когда одна упряжка без смены проходила с Яны на Индигирку (около 600 км) или с Индигирки на Колыму (700 км) за 3 суток. При этом следует отметить одну из ценнейших особенностей этого транспорта, отличающих его от конного или оленьего — собаки обычно идут до тех пор, пока у них есть силы, а в случае хорошего корма и относительно благоприятной погоды способны работать изо дня в день продолжительное время.

На севере Якутии выше всех ценилась индигирская ездовая собака, она всегда была предметом купли и на Яне, и на Колыме, и к уменью езды на собаках индигирщики относились очень ревниво. Здесь искусство езды на собаках подразделялось на три вида. Первое — это уменье тренировать животных на скорость. Так, по сведениям Э. Шерешевского, 2 мая 1938 г. на районных соревнованиях в Нижнеколымске дистанцию 50 км лучшая упряжка прошла за 2 часа 6 минут, а занявшая третье место — за 2 часа 20 минут. Второе — это возможность перевозки наибольшего количества груза. И третье, пожалуй, самое главное — уменье ориентироваться на местности при любой погоде.

В Якутском Заполярье был в свое время распространен обычай «кормления животных», заключавшийся в том, что при рождении сыновьям, кроме собственного, давали и собачье имя. Этим именем впоследствии называли щенков, которых выкармливали мальчики-подростки. В отличие от купленных или вымениваемых такие собаки назывались «кормлеными». Обычай «кормления собак» подрастающим поколением ездоков предусматривал раннее освоение ими приемов ухода за животными, получение навыков езды на них в детских играх и несложных работах по дому. Уже к десяти годам подростки совершали значительные поездки [44].

«Собачий вопрос» в жизни русских арктических старожилов занимал большое место. Собак называли «скотом» или «скотинкой», а конуру — «стаей», очевидно, в память о домашнем животноводстве, которым занимались их предки в «Мудреной Руси». При встречах за чашкой чая зимними вечерами заводили бесконечные разговоры о собаках, об их повадках, о лучших ездоках и т. п.

«Собака сама себя кормит и нас тоже. Деньги собака не просит, одежду тоже. Надо только соблюдать, чтобы она не голодала, она и тебя от смерти спасет. Человек не поест, работать не может. А собака день не ест, все с нартушками идет и идет, пока не упадет…

… Мой-то отец большой ездок был. В царское время один раз на спор из Нижнеколымска в Среднеколымск купца возил за тысячу рублей. В споре выиграл, довез за двое суток, а это ведь 560 верст. Получил два «Петра» (т. е. две пятисотрублевые бумажки), но собак потерял, все подохли» [45].

Такой повышенный интерес местных жителей к ездовым собакам вполне объясним, ибо от их состояния зависело благополучие населения Заполярья.

Хозяйственно-экономические проблемы ездового собаководства. Перспективы его возрождения в малых масштабах

Поскольку не сама собака (ее шкура или мясо) являлась объектом хозяйственного использования, а те ценности, которые добывались при помощи ее работы, поэтому справедливо, что собаководство считалось не самостоятельной, а подсобной отраслью промыслового хозяйства Крайнего Севера. Однако роль транспортного собаководства в Заполярье была настолько велика, что сколько-нибудь активная хозяйственная деятельность в регионе без него была бы просто немыслимой (табл. 2–4).

Таблица 2. Динамика численности ездовых собак в Якутской области [46] Таблица 3. Динамика численности собак в Якутии [47] Таблица 4. Размещение ездовых собак в Якутии в 1933 г. [48]

В арктических районах собаки являлись почти единственным видом домашнего скота. Они выполнили гигантскую работу как по обслуживанию охотничьего и рыболовного промыслов, так и по перевозке грузов.

В зоне тундры основным орудием охоты была стационарная ловушка — пасть. В начале XIX века на Нижней Колыме имелось 7500 пастей. Жители Жиганского улуса настораживали 9520 пастей, нижнеиндигирские охотники — 15 тысяч. Не меньшим числом пастей, надо полагать, владели и обитатели устьянской тундры [49].

Пастники охватывали огромную территорию, поэтому их объезд (осмотр) требовал много времени и сил.

Материалами Приполярной переписи 1926–1927 гг. установлено, что всего по Якутскому Северу в 7 районах, где было развито собаководство, насчитывалось 7307 голов собак. Из них 75 % использовались в упряжке, 15 % считались охотничьими, а остальные показаны как пастушьи. Так же как и по отдельным районам наблюдалось неравномерное распределение собак между отдельными национальностями. Так, по Колымскому округу цифры были следующие: у русских ездовые собаки составляли 99 %, якутов — 91 %, юкагиров — 96 %, у чукчей — 30 %.

Нижнеколымские, алазейские, аллаиховские и устьянские якуты имели такое же развитое собаководство, как и русские, ибо на нем держался песцовый промысел.

Ряд авторов, писавших о юкагирах, не считали их собаководами, какими, по-видимому, они частично были в прошлом. Собаководство западных (колымских) чукчей, которые все были кочующими, имело смешанный характер. На песца чукчи охотились мало. Так из 191 чукотского хозяйства в 1927 г. собачьи упряжки имели лишь 28 хозяйств.

В низовьях Лены, Яны, Индигирки и Колымы каждое хозяйство имело не менее 7–8 ездовых собак, на использовании которых основывалось все благополучие населения. В Походске, по данным Н. Вагнера, в 1929 г. на 23 хозяйства было 500 собак, в Русском Устье, по данным Д. Травина, на 45 хозяйств приходилось 497 собак.

К сожалению, в отличие от всякого другого скота, употребляющего малоценные корма, собака потребляет высококачественную рыбу, которой иногда не хватало самому населению. Поэтому многие исследователи делали вывод о необходимости замены собачьего транспорта оленьим или лошадиным, не понимая, что в арктической тундре собака оказывается совершенно незаменимым средством передвижения, независимо от издержек. Пока существовал песцовый промысел и не было надежного механического транспорта, участие собаки в нем являлось необходимым условием.

Начиная с конца XVII века взамен исчезнувшего соболя роль главной товарной продукции стал играть белый песец, цены на которого постоянно росли. Песцовый промысел породил товарные отношения и явился единственным источником развития транспорта, в частности ездового собаководства. В то же время рыба не являлась рыночным продуктом, так как не находила сбыта на внутреннем рынке.

С развитием песцового промысла появилась необходимость увеличения вылова рыбы на корм многочисленным собакам и приманку песцам. Приобрести товары легче всего было в обмен на песцовые шкуры, а чтобы добыть песцов надо было иметь хорошую упряжку. Содержать ее можно лишь при наличии своего корма. В свою очередь, успешная охота на песца зависела в первую очередь от количества ловушек (пастей), расставленных по огромной территории вдоль побережья моря. Сделать это мог лишь тот, кто имел много собак. Построивший пасти приобретал как бы монопольное право на лов песца на освоенном участке. Другие же охотники должны были ставить свои пасти не ближе 5 км от ранее поставленных. Ловушки переходили от отца к сыну, что в конечном счете порождало наследственное владение определенными участками земли. Бедняки же, имевшие мало собак, орудий рыболовства и охоты, были не в состоянии осваивать далекие и более продуктивные участки. Хозяйственно-экономическая деятельность в тундре на протяжении нескольких столетий шла по кругу: рыба-собаки-песец-товары-рыба. На Колыме и Индигирке существовала поговорка на эту тему: «Зачем рыбу ловим, чтобы собак кормить, а зачем собак держим, чтобы рыбу возить».