Отдайте мне ваших детей! - Стив Сем-Сандберг

Вот и картинка: торговец кофе из Бремена уцепился за старосту евреев, словно за колонну, которая при этом пытается отстраниться. Румковский стоял, держа в руках шляпу и смиренно склонив голову. Бибов, по своему обыкновению, высказывал тезис о том, что лучший работник — голодный работник.

У наевшихся работников распирает живот, говорил он.

Они не в состоянии удержать инструменты, говорил он.

Они пукают.

А если и не пукают, то не могут отвести взгляд от настенных часов: когда же можно будет отправиться домой и дать отдых перекормленному телу.

Нет, продолжал теоретизировать он, свиней надо содержать, давая им немного, и никогда — досыта. Когда они работают, то думают только о еде, и мысль о скорой кормежке позволяет им поработать еще немного, на пределе возможностей, но не переступая его; на грани, Румковский, на грани.

(«Понимаете?» — говорил он и смотрел на председателя умоляющим взглядом, словно был не до конца уверен, что Румковский понимает его слова.)

Был Долг. Бибов постоянно напоминал о нем. Внешне Долг имел вид заема в два миллиона рейхсмарок, которые штадткомиссар Ляйстер выдал Румковскому, чтобы тот наладил производство в гетто. Теперь этот заем нужно было выплачивать, и с процентами; на выплату пошли конфискованное у евреев имущество и производившиеся товары, которые все более широким потоком текли на склад на Балутер Ринг.

Но у Долга была еще и внутренняя составляющая. Именно она определяла стоимость труда. Каждому обитателю гетто полагался паек — тридцать пфеннигов; ни один житель гетто не стоил больше. Йозеф Хеммерле, финансовый шеф администрации Бибова, лично рассчитал еврейский паек, исходя из того, сколько стоит доставка продуктов и топлива.

Семьи, где были дети и старики, несли и дополнительные траты — на молоко, если молоко удавалось добыть, на электричество и топливо. Председатель засадил одного из своих служащих за расчеты. Чтобы гарантировать выживание в гетто одного взрослого индивида, требовалось около полутора марок в день на одни только продукты, то есть в пять раз больше, чем рассчитанная немцами сумма «на всё».

Продукты, поставляемые в гетто, чаще всего были малосъедобными или несъедобными вовсе. Из партии в десять тысяч килограммов картофеля, привезенного в гетто в августе 1940 года, спасли от силы тысячи полторы. Остальная картошка оказалась гнилой насквозь, и ее пришлось закопать в выгребных ямах Марысина.

Как можно извернуться и накормить 160 000 жителей гетто полутора тоннами картошки?

Голодные бунты были только вопросом времени.

В августе 1940 года начались беспорядки.

Поначалу демонстранты вели себя довольно спокойно, хотя и шумно. Волна за волной бедные, одетые в рванье евреи выходили из зданий на Лютомерской и Згерской, и вскоре в гетто можно было двигаться только в одном потоке с демонстрантами.

Румковский сразу сообразил, что попал в труднейшее положение.

Ляйстер в первые же минуты ясно дал понять: если он, Румковский, не сумеет восстановить спокойствие и порядок, гестапо немедленно разгонит весь юденрат и от еврейского самоуправления, о котором он так мечтает, останется лишь воспоминание.

Однако полицейских сил, которые можно было бы задействовать, у Румковского не было. Вооруженные только собственными кулаками и резиновыми дубинками пятьдесят постовых, собранных Розенблатом, не сумели даже пробиться в толпу демонстрантов. Вместо этого они выставили вдоль улиц заграждения и исчезли. На заграждения демонстранты просто не обратили внимания. Вскоре люди уже стояли на Лагевницкой, перед Первой больницей, где располагалась «частная квартира» председателя, вопили, ругались и скандировали лозунги. А еще — отправили к председателю делегата, который потребовал, чтобы председатель «вышел и поговорил» с собравшимися.

Тем временем в больнице слепой доктор Виктор Миллер пытался вызвонить еще нескольких врачей. Доктор Миллер участвовал в предыдущей немецкой войне в качестве фельдшера; когда он после артиллерийской атаки французов помогал нести убитого солдата, рядом взорвался снаряд. Взрывом Миллеру оторвало правую ногу и часть правой руки; осколки вонзились в обе глазницы, он ослеп. Немцы наградили его Железным крестом «за мужество и отвагу на поле боя». А за поведение во время голодных бунтов в гетто его нарекли der Gerechter.[5] С блестевшим от пота, искалеченным, изрытым ранами лицом, в черных очках, опираясь на палку, поддерживаемый двумя медсестрами, он утихомиривал распалившихся демонстрантов, одновременно помогая укладывать на носилки раненых, чтобы нести их во временные смотровые, устроенные в бывших приемных. Большинство раненых могли винить только себя — угодили под ноги толпы, обессилели от недоедания и обезвоживания. Им нечего было есть — так откуда же взяться силам для демонстраций? У дверей приемной лежал мужчина; из разбитой головы лилась кровь. Голову ему пробил камень, пущенный в окна председателя на втором этаже.

Стало ясно, что волнения распространяются по всему гетто.

Незадолго до этого в больничную «квартиру» Румковского приехал его брат Юзеф с женой Еленой. Из окон второго этажа они видели, как люди Розенблата отчаянно размахивают бесполезными дубинками в попытке проделать бреши в людской массе. Кое-где завязались драки: люди, не обращая внимания на удары дубинок, продолжали орудовать камнями и палками.

Принцессу Елену происходящее чрезвычайно взволновало; она объясняла всем присутствующим, что все это в точности как во время революции в Париже, когда люди «лишились разума» и восстали на себе подобных. Она беспрестанно бегала от стола к окну, тихонько вскрикивая и всплескивая руками. Зрелище беспорядков все же оказалось для нее слишком сильным. «Они перебьют нас всех!» — хрипло закричала она и учинила один из своих самых долгих обмороков.

Как всегда, когда с принцессой Еленой случался какой-нибудь malaise, Юзеф Румковский кинулся к брату. Просто встал рядом, вопросительно глядя ему в лицо. Совсем как в детстве.

— Ну и что ты собираешься делать? — спросил он.

А Румковский? Как всегда в таких случаях, чувство бессилия и стыда смешалось с нелепой злостью: на придирчивые упреки брата, на его покорство перед женой, которая всеми имевшимися в ее распоряжении способами пыталась и в этой ситуации заставить всех пожалеть ее. В обычных обстоятельствах он бы дал выход гневу. Но изливать ярость на Юзефа было бесполезно. Брат просто стоял и в упор смотрел на него. Невозможно было ни отступить, ни уйти из-под этого упрямого взгляда.

Хорошо, что никому из них ничего не надо было делать.

Немцы были уже на подходе.

Снизу, со Згерской, послышалась сирена подъехавших машин — и тревога совершенно осязаемо разлилась не только по рядам демонстрантов, но и среди полицейских Розенблата: кого-то из них сбили с ног, кто-то укрылся под стенами домов на Спацеровой. Попытаться ли извлечь пользу из ситуации, сделав вид, что они «действовали решительно», когда явились немцы, или взять пример с демонстрантов и бежать отсюда как можно быстрее?

Большинство бросились наутек, но, как и демонстранты, полицейские недалеко успели уйти — немецкие силы безопасности блокировали все выходы техникой и вездеходами. С машин начали стрелять из автоматов, чтобы сбить с толку беглецов, не знавших, куда метнуться; в следующую секунду появились солдаты; они выбегали из каждого, самого узкого переулка, из каждого проулка. Через пару минут Лагевницкая обезлюдела — осталось только лежать несколько тел, между которыми виднелись жалкие горки выломанных из мостовой булыжников, брошенные кепки и растоптанные, изорванные листовки и транспаранты.

В ту ночь Румковский созвал собрание, на котором присутствовали комендант Розенблат, слепой доктор Миллер и шеф отдела по учету населения Генрик Нефталин. И еще несколько районных комендантов из полицейского корпуса, которым Розенблат безоговорочно доверял.

Председатель призвал собравшихся как следует обдумать положение.

Люди, а особенно мужчины, которым нужно кормить семьи, не выйдут на улицы, если их к этому не призовут. В каждом квартале есть зачинщики беспорядков. И до этих подстрекателей надо добраться: коммунисты, бундовцы и активисты западного крыла «Поалей Цион»: в гетто полно тайных ячеек этой партии. Коварные люди. Люди, готовые на все, чтобы продемонстрировать: между доверенными людьми его администрации и ненавистными нацистами нет никакой разницы. К тому же ходили слухи, что в его собственном юденрате есть люди, пытающиеся извлечь персональную выгоду из ситуации, личности, исподтишка провоцирующие беспорядки, чтобы заставить немцев сместить бейрат.