Безумные Альфы (ЛП) - Роузвуд Ленор

— Нет, — говорит он после короткой паузы. — Я ничего не предполагаю, Айви. Это твоё дело. Твоё решение. Я просто хочу, чтобы у тебя был выбор. Чтобы ты не жила в постоянном страхе последствий.

Выбор. Слово, которое не принадлежит омегам. Не в этом мире. Не в этой системе. И всё же… он говорит его так, будто это что-то естественное. Базовое. Как дыхание.

Я фыркаю, пытаясь оттолкнуть странное тепло, ползучее и опасное.

— Ну, допустим, — мямлю я, стараясь удержать сарказм. — Допустим, мне вдруг взбредёт в голову совершить глупость и снова лечь с одним из вас. Или всеми. Это что, значит, ты просто выпишешь мне нелегальные таблетки и сделаешь вид, что ничего не заметил?

Чума слегка наклоняет голову — жест, который всегда заставляет меня ощущать, что меня видят насквозь.

— Если ты попросишь — да, — отвечает он спокойно. — Я сделаю всё, чтобы ты была в безопасности. Чтобы твой выбор был именно твоим, а не продиктован страхом, давлением или системой, которая всю жизнь пыталась отнять у тебя право решать за себя.

Моё сердце делает странный прыжок. Кому-то вроде него… не должны быть важны такие вещи. Не должны.

— И это всё? — тихо спрашиваю я. Голос предательски дрожит. — Никаких условий? Никаких “раз уж ты в нашей стае, то…”?

— Нет. — Он качает головой. — Айви, мы не Центр Перевоспитания. И не племенной блок. Ты не наша собственность. Ты — человек. И нам важно твоё “да” ровно так же, как и твоё “нет”.

Опять это чувство. Словно внутри меня треснула ещё одна тонкая стеночка, которую я годами строила, кирпич за кирпичом.

Тепло.

Опасное.

Сбивающее дыхание.

Я прорываю его холодом.

— Ну, предположим, это всё звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, — бросаю я, хмуря брови. — Альфы не бывают такими щедрыми.

Чума делает шаг назад, давая мне пространство, будто слышит каждое моё невидимое напряжение.

— Мы не щедрые, — тихо говорит он. — Мы просто хотим, чтобы с тобой больше никогда не поступали так, как поступали раньше.

И это… Это почти ломает меня окончательно. Я отвожу взгляд, цепляясь пальцами за край металлической кушетки.

— Посмотрим, — шепчу я. — Посмотрим, есть ли вообще будущее, в котором мне что-то может хотеться.

Чума не отвечает сразу. Но в его молчании — не жалость. Не осуждение. Только тихое принятие. И что-то вроде клятвы.

— Когда — или если — ты будешь готова что-то хотеть, — произносит он наконец, — ты скажешь. И мы будем слушать.

Я закрываю за собой дверь и почти бегу прочь — или пытаюсь. Шаги получаются слишком быстрыми, слишком резкими, точно я убегаю от хищника.

Но хищник остался в комнате позади меня. И самое страшное — он был не опасен. Он был добр. Это пугает куда больше.

Холодный воздух коридора бьёт мне в лицо, отрезвляет, но лишь на мгновение. Моё сердце всё ещё прыгает, как загнанный зверёк, а кожа горит там, где его пальцы коснулись меня — дольше, чем требовалось. Нежнее, чем следовало.

Я ненавижу себя за то, что заметила это. За то, что ответила. За то, что… захотела большего.

Глупая. Слабая. Небрежная.

Слова матери, вспыхивают в моей памяти.

Я пробегаю поворот, прижимаясь спиной к холодной стене, пытаясь снова дышать. Снова быть собой. Снова стать той версией Айви, что умеет выживать, а не тает от человеческого тепла, направленного в её сторону.

Но внутри всё щемит, расползается теплом там, где нужно быть льдом.

Дурацкий укол. Дурацкая забота. Дурацкие альфы.

Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Это неправильно. Всё это неправильно. Они не должны быть такими — мягкими, внимательными, осторожными. Они не должны говорить, что у меня есть выбор. Что моё тело — моё. Что я могу хотеть или не хотеть. Что я могу жить, а не только выживать.

Они должны быть монстрами.

Так проще.

Так безопаснее.

Но они рушат все мои правила одним прикосновением, одним вздохом, одной фразой, сказанной слишком искренне.

"Если понадобится что-то — медицинское или нет… я рядом."

Проклятье.

Я бросаю раздражённый взгляд назад, словно жду, что Чума откроет дверь и станет следовать за мной. Но дверь остаётся закрытой. Он уважает пространство. Всегда. Он слышит не только страх — он слышит моё «не подходи» так же ясно, как и «останься».

Это только труднее делает.

Я вздыхаю и отталкиваюсь от стены, продолжая путь к своей комнате. Миг, и я снова превращаюсь в ту Айви, которой должна быть — тихую, быструю, незаметную, скользящую по коридорам как тень. Как зверёк, прячущийся от света. Как лесная кошка, которую невозможно приручить.

И всё же…

Когда я открываю дверь своего убежища и вижу своё маленькое гнездо в углу — крошечное, практичное, лишённое роскоши — меня накрывает резкая пустота.

Так тихо. Так пусто. Так… одиноко.

Я сжимаю зубы и зарываюсь в одеяло, как будто могу спрятаться от собственных мыслей, от запаха Чумы, ещё чуть-чуть дрожащего на коже. От воспоминания о том, как я наклонилась к его рукам сама.

Я не должна была. Я не могла.

Я не могу позволить себе хотеть их.

Потому что стоит мне захотеть — я погибла. Поэтому я делаю единственное, что у меня получается лучше всего. Я сворачиваюсь маленьким комком в своём гнезде… И снова становлюсь дикой.

Дикой — потому что иначе я не доживу до завтра.

Дикой — потому что иначе я выберу их.

Дикой — потому что иначе я позволю себе поверить, что чужие руки могут быть домом.

А дом — это ловушка.

Чем больше времени я провожу рядом с Призраками, тем труднее мне помнить, почему я не могу принадлежать им.

Глава 5

ВИСКИ

Я вваливаюсь в переговорную, сунув руки глубоко в карманы. Мы уже грёбаную неделю как вернулись, и мы всё так же ни на шаг не приблизились к плану действий — а я, блядь, не создан для бездействия.

У меня ощущение, что я скоро вылезу из собственной шкуры. А ещё хуже то, что Айви бродит по Шато как призрак, преследующий коридоры, а не человек, который вообще здесь живёт. Но её замкнутость ничуть не мешает её сладкому запаху быть до безумия соблазнительным.

Как сочный стейк, который всё время болтается прямо перед носом…

Если бы все стейки пахли мёдом, ванилью и лучшим трахом в моей, мать его, жизни.

После жара Айви я уже не тот что был, это точно. Ничто никогда не сравнится с тем, что я чувствовал, когда метил её. Когда был в ней. И дело не только в самом сексе.

Я по ней, блядь, помешан.

Кроме Айви, остальные уже здесь — мрачные, напряжённые. Тэйн стоит во главе стола, руки скрещены на широкой груди, брови сдвинуты в сосредоточенной хмурости.

— Ну что, — лениво говорю я, плюхаясь в кресло и закидывая ноги на стол, — мы наконец поговорим, что делать с той маленькой бомбой, которую Николай кинул нам под зад?

Взгляд Тэйна тут же на мне — тёмные глаза щурятся.

— У нас нет ни единого доказательства, что он говорил правду, — произносит он, голос низкий, контролируемый. — Только слова оружейного контрабандиста, а для моего отца это херня собачья.

Валек фыркает, откидываясь на спинку стула, губы изогнуты в саркастической ухмылке.

— Да мы вообще не удивимся, если твой отец сам в этом замешан, — говорит он, его акцент тянет каждое слово с презрением. — Ему очевидно плевать на омег.

Удивительно слышать от Валека намёк, будто ему не плевать.

Тэйн медленно прищуривается, но спорить не спешит. Какой в этом смысл? Мы все знаем, что это правда.

Альфа глубоко вдыхает, явно заставляя себя успокоиться. Его рука проходит по волосам, а челюсть всё так же сжата до хруста.

— Я разберусь с отцом. Я уже планирую поездку в столицу, — говорит он, голос хриплый. — Понять, знает ли он что-то, и дальше решим, что делать.

Он обводит нас взглядом, останавливаясь на каждом.

— А пока хочу, чтобы кто-то вышел в поле. Прошерстил один из подпольных рынков, выяснил, есть ли разговоры о похищенных омегах.