Прерванная дружба - Этель Войнич

Рене неловко протянул руку и робко дотронулся до её сердито сжатого кулачка.

– А ведь я не знал, что ты больна. Эти свиньи сказали мне только на прошлой неделе. Тебе очень больно?

Маргарита несколько мгновений молча смотрела на брата, потом закрыла лицо руками и разрыдалась.

– Не надо! Не плачь! – воскликнул Рене, сам чуть не плача, и, бросившись на колени рядом с сестрой, нежно её обнял.

– Если отец Жозеф снова начнёт тебя пилить, он у меня узнает, старый… Маргарита… ну не плачь же!

Вернувшись домой, Анжелика застала Рене за обучением сестры игре «в верёвочку». Он хотел было взять для этой цели кусок голубой тесьмы, предназначенной для саше, но Маргарита сказала, что, если это обнаружится, их «заедят нравоучениями», И тогда, пошарив в карманах,он нашёл там обрывок бечёвки.

Старая дева просияла, увидев, как они подружились.

– Ну как, мои милые, весело провели время? Что это, вишни? Надеюсь, ты их не очень много скушала, Маргарита? А как твоё вышиванье? Ах, что это с ним случилось?

Она взяла со столика измятое саше. Рене тут же нашёлся.

– Простите, тётя; я нечаянно смахнул его рукавом и не заметил, а потом наступил ногой. Кажется, нитка оборвалась. Мне очень жаль, что я испортил вышиванье.

Тётка разгладила материю.

– Боже мои, какая жалость! Ну ничего, милочка, он ведь не нарочно, и, я думаю, все можно поправить – подержать над паром, а потом прогладить чуть тёплым утюгом. Хорошо хоть, что не запачкалось. Разве тебе уже пора, Рене? Да, правда, ехать далеко. Ты, наверно, оставил лошадь в гостинице? Только помоги мне внести кушетку. Ноги, ноги, пожалуйста, вытри! Ну, до свидания. Кланяйся папе и Анри, и большое спасибо за вишни.

Брат и сестра распрощались так церемонно, как будто:…то был не Рене, а Анри. Когда же тётка вышла за тряпкой, чтобы подтереть на ступеньках его следы. Рене наклонился к сестре.

– Не беспокойся, я поговорю с отцом. Мы приструним отца Жозефа. И правится это тёте или нет, а щенок у тебя будет.

Девочка порывисто приподнялась, обняла его за шею, и Рене на минуту прижал сестру к груди. Потом осторожно опустил её на подушки и сказал появившейся в дверях тётке:

– Надеюсь, я её не утомил. Я скоро приеду опять. Нет, нет, я не наслежу! До свидания!

ГЛАВА II

– Вы мне можете уделить несколько минут, сударь? – спросил Рене отца. перехватив его у дверей кабинета, – Если вы не слишком заняты, я хотел бы с вами поговорить.

Маркиз открыл дверь, пропуская Рене вперёд.

– Входи.

Затенённая листвой огромных каштанов, скудно обставленная комната с выстроившимися вдоль стен книжными шкафами была погружена в безмолвный зеленоватый полумрак. Маркиз опустился в потёртое кожаное кресло и с улыбкой посмотрел на сына.

– Ты становишься похож на свою мать.

– А Маргарита похожа на неё?

Рене стоял у окна, хмуро глядя на ветви каштанов; он задал этот вопрос, не повернув головы.

– Ничуть. Говорят, она похожа на меня. В семье твоей матери у всех были светлые волосы.

– У тёти Анжелики светлые волосы. Мама была на неё похожа?

В голосе Рене слышалось какое-то странное упорство, и отец внимательно посмотрел на него.

– Можно было догадаться, что они сестры. Обе светловолосые… но нет, всё же сходства между ними было мало. Вот портрет твоей матери, правда, не очень удачный.

Портрет, висевший на стене, действительно был не очень удачен: художник совсем не уловил материнской нежности, которой дышало лицо Франсуазы: он увидел только черты лица, а чертами лица она напоминала Анжелику. Рене сердито отвернулся от портрета. Обожествление мёртвых было не в его натуре: Маргарите нужна мать из плоти и крови, добрая и разумная. Он вспомнил своих оглушительно жизнерадостных двоюродных сестёр и братьев в Глостершире; тётя Нелли хоть и не блещет умом. но зато знает, как сделать, чтобы тебе было хорошо, мальчик ты или девочка. Дора и Трикси вечно хохочут, такие толстые и весёлые, как скворчата. Им-то не нужно лежать на кушетке и вышивать саше для всяких противных старух.

Он взглянул на отца.

– Вы знаете священника, который ходит к тёте Анжелике? – вдруг смущённо выпалил Рене.

– Отца Жозефа? Знаю, встречался с ним несколько раз.

– Вам не кажется, что он довольно гнусный субъект? Маркиз вопросительно посмотрел на сына.

– Почему ты так думаешь?

– Просто так, – пробормотал Рене, снова прячась в свою раковину.

– Может быть, – задумчиво сказал маркиз. – Очень может быть.

Несколько мгновений он молча хмурился, перебирая свои бумаги, потом спросил:

– По-твоему, Маргарите там… не очень хорошо?

– По-моему, это просто свинство не позволять девочке завести щенка, когда ей хочется.

– Завести… кого?

– Но она ведь совсем ещё маленькая, отец, и ей просто не с кем играть, – только тётка да куча монахинь. Конечно, если бы мы могли взять её сюда на недельку-другую, вроде как на каникулы, – уж тут у неё были бы и собаки, и кролики, и всё такое…

Смущение опять сковало язык Рене. Маркиз посмотрел на сына серьёзно и озабоченно.

– Да, конечно. Но как же её привезти? Всё дело в том, каким образом доставить её сюда и обратно.

– Можно сделать так, чтобы она ехала лёжа. Если взять телегу для сена и положить доски… вот так…

Рене подошёл к письменному столу и взял карандаш. Отец молча пододвинул ему листок бумаги, и Рене быстро набросал схему.

– Нужны прочные доски, шесть футов два дюйма в длину и двенадцать дюймов в ширину. Под них ставятся двое козёл – те, что в сарае. У одних нужно будет укоротить ножки на четыре дюйма.

– Ты их уже измерил?

– Измерил. Вот здесь мы вобьём большие крюки, чтобы все это прочно держалось, и подвесим на верёвках кушетку – вот так. Маргарита тогда совсем и не почувствует тряски. Я сяду в телегу и буду придерживать кушетку, если она начнёт раскачиваться, а Жак будет править. Мы поедем очень медленно через Вийамон. Так дальше, но зато дорога там гораздо лучше.

– Вот как? Ты и там уже побывал?

– Да, я съездил туда сегодня утром. Дорога испорчена только в одном месте, но там мы с Анри можем снять кушетку н перенести её на руках.

Как только Рене взял в руки карандаш, всю его застенчивость как рукой сняло. Он был настолько поглощён чертежом, что совсем забыл про своё смущение; однако стоило ему закончить объяснение, как уши его густо покраснели, он уронил карандаш и. поспешно нагнувшись за ним, ударился головой о стол. Отец тем временем рассматривал чертёж. Линии были чёткие, как будто проведённые твёрдой рукой чертёжника-профессионала.