Штрафное проклятие - Александр Николаевич Карпов

Дверь снова распахнулась. Голос из-за ее пределов громко назвал следующую фамилию, обладатель которой еще несколько минут после этого никак не мог подняться. Громко с хрипом плача, бормоча что-то вроде «простите меня, пожалуйста», он, пригнувшись, прижав к животу согнутые в локтях руки, сотрясаясь всем телом, медленно прошагал к выходу.

– Быстрее! – крикнул ему конвойный.

Дверь за ними закрылась. Через пару минут послышался душераздирающий крик, смешанный не то с воем, не то с плачем. Прогремел выстрел. Все сразу стихло.

– Языка взятого не довел, – сдавленно прохрипел сидевший рядом с Виктором боец, тот самый, что постоянно громко шмыгал носом. – Три дня его пасли. Взяли наконец. Шесть часов потом пробирались назад. Нас засекли. Так пока прятались, перестарались. Задохнулся он у нас с кляпом во рту. Так что, меня теперь за это к стенке ставить?

Солдат посмотрел на Виктора. Они встретились взглядами. Такого смелого и решительного отчаяния во взгляде, такой силы в глазах человека, по всему видно, давно воевавшего, служившего в разведке, пересекавшего, рискуя жизнью, линию фронта, парень еще никогда ни у кого не видел.

– Я с Финской воюю, – начал бить себя кулаком в грудь солдат. – У меня две медали. А меня к стенке за все мои заслуги?

Он отвернулся. Виктор закрыл глаза, сдавив веки. Кто он теперь по сравнению с тем самым фронтовиком-разведчиком, который сидел рядом с ним больше суток? Мелкая жалкая вороватая тварь! Не больше. Поддался на уговор. Украл и попался. Так получи по заслугам!

Нервозность и гул в помещении нарушили скрип двери и голос, произнесший новую фамилию. Ее обладатель возник из мрака недалеко от входа. Лица его видно не было. В проникающем со стороны входа дневном свете вырисовывался только его силуэт. Названный человек снял с головы шапку, повернулся ко всем присутствующим и произнес сдавленным, простуженным голосом:

– Простите меня за все, люди добрые!

Он отвесил всем еле заметный поклон, накинул на голову снятую ранее шапку и вышел за дверь. Минут через пять раздался выстрел.

В помещении началась возня. Люди нервничали. То с одного угла, то со второго слышались молитвы. Кто-то постанывал, кто-то негромко причитал, кто-то плакал. Виктор почувствовал, что не может контролировать эмоции. Его сильно трясло от холода, а еще больше от крайней степени волнения, от животного страха за свою жизнь.

Снова распахнулась дверь. Из-за нее голос назвал новую фамилию. Ее обладатель медленно поднялся и, враскачку ковыляя, сгибаясь к земле, молча проследовал к выходу. Дверь с грохотом закрылась. Минута, другая, третья. Выстрел.

Опять из дверного проема голос называет фамилию. Опять кто-то, с трудом переставляя ноги, шагает к нему, стонет и что-то бормочет на ходу. Проходят минуты. Звучит выстрел. Так повторяется раз за разом. Виктор с волнением пытается сосчитать количество людей, покинувших помещение. Сбивается на десяти. Дальше теряется. Но из-за двери продолжают периодически называть новую фамилию. Пауза в несколько минут – и снова грохочет выстрел.

Потом опять пауза. Она затягивается. Уже минут двадцать никого не зовут.

– Обедать, видать, пошли, – хрипит рядом с Виктором солдат-разведчик.

Едва он это произносит, как дверь распахивается настежь. В помещение проникает непривычно широкая полоса яркого дневного света. В проеме виднеется высокая и широкая в плечах фигура представителя особого отдела дивизии. Он выкрикивает одну за другой четыре фамилии. И вдруг звучит пятая, последняя, произнесенная хлестко, словно удар кнутом по мокрой спине:

– Волков!

Виктор вздрогнул от неожиданности. Тело его машинально согнулось. Голова вжалась в плечи. Локти притянулись к тощим костлявым бокам. Дыхание остановилось. Сердце начало колотиться со скорострельностью пулемета, едва не выпрыгивая из худенькой груди парня под ватником и шинелью.

– Нет! – еле слышно выдавил он из себя.

– Волков! – взревел голос из дверного проема.

Никогда еще Виктор не чувствовал себя столь скверно, как сейчас. Никогда его ноги не были такими тяжелыми и непослушными, а тело таким неповоротливым, как в эти секунды. Он не понимал и не осознавал, что его нижняя челюсть расслабленно опустилась вниз и рот оттого широко открылся. Не думал и не чувствовал, как его взгляд застыл на дверном проеме. Он медленно поднялся со своего места, поджал к низу живота еле сжатые в кулаки руки и, шаркая валенками по земляному полу, направился к выходу. В ближайшие полминуты он был вне себя, не видел и не слышал ничего вокруг. Не ощущал на себе пронзительных и сочувствующих взглядов тех, чьи фамилии еще не были названы представителем особого отдела.

В себя пришел он лишь тогда, когда столкнулся плечом к плечу с точно таким же бедолагой, кто, как и он, следовал сейчас, вопреки личной воле, к выходу, к собственной смерти. Они случайно переглянулись. От встреченного взгляда Виктора передернуло. Он сразу подумал, что сейчас его глаза точно такие же, как и у этого человека: страшные, напуганные, изможденные, с выражением полного бессилия из-за сложившейся ситуации.

Неужели конец? Неужели все в этой жизни перечеркнуто окончательно и бесповоротно? Будто и не было родителей, братьев, сестер, улицы, дворовой шпаны, механического завода, голодного пребывания в запасном полку. А потом изнурительной, почти без сна, службы тут, на передовой, на линии фронта. Он даже толком не повоевал еще. Не сделал ни одного выстрела по врагу. Не был в настоящем бою. Не совершил поступка, подвига, наконец. Все, что и выпало на его долю – это бесконечные земляные работы, рытье километров траншей и ходов сообщения, строительство блиндажей и перетаскивание от места к месту бесчисленного количества ящиков с патронами, минами, снарядами. И все это в полевых условиях, со скудным питанием, в холод, сырость, под дождями.

Не к этому всему он стремился, когда рвался досрочно на фронт!

Все кончено! Все кончено! Все кончено! Всему конец! Черный, крайне печальный и бесславный конец!

Из амбара на свежий воздух вывели пятерых. Свежий воздух сразу опьянил томившихся почти двое суток в застенках людей. Глаза резало от дневного света.

– То по одному расстреливали, а теперь на партии перешли, – с горестным сарказмом процедил один из арестантов, своими словами напомнив всем о том, ради чего они тут сейчас оказались. – Торопятся, видать.

– За мной! – прервал его представитель особого отдела – огромного роста и богатырского телосложения сержант госбезопасности, облаченный в форменный полушубок, туго опоясанный ремнями и портупеей.

За ним и остальными следовали несколько высоких и крепких на вид солдат с винтовками наперевес.

– Лицом к стене. По одному за мной, – произнес богатырь, когда вся процессия прошла по широкому двору и приблизилась к одному из бревенчатых строений с широким крыльцом перед входом.

Он вошел