Шумное семейство - Кэролайн Андерсон

Она осторожно улыбнулась, и он поднял стакан воды в молчаливом тосте.

— Правильная мысль, — еле слышно откликнулся он. — Начинай. Какой твой любимый цвет?

— Зеленый, — с готовностью ответила она. — Как темный лес. А твой?

— Голубой — нежный, дымчато-голубой, как линялые джинсы. Какая твоя любимая еда?

— Омары! Больше ничего не припомню.

Джек засмеялся.

— А моя — шоколадный мусс, густой, темный, самодельный, чтобы вниз стекало бренди, а сверху громоздился крем. А как насчет фильмов?

— «Краткое столкновение», — сказала она. — «Красотка».

— Про любовь… Я их видел.

— А у тебя?

Он замялся.

— Ну… может быть, «На что отважатся орлы», а если честно, то «Касабланка».

Молли засмеялась.

— Тоже про любовь! А книги?

— Ну, с этим сложнее. Слишком много великих и вечных. Я люблю современные детективы, но также Джона ле Карре и Агату Кристи, а еще классику — «Джейн Эйр» и «Гордость и предубеждение».

— Это уж тем более про любовь, — поддела она.

— Там богато представлены все стороны жизни, — весело сказал он. — Любовь, и секс, и месть, и убийство, и лицемерие, и обман, и прощение — там все есть!

— Ты забыл про доверие, и доброту, и долг, и ответственность, и заботу.

Улыбка сбежала с его лица.

— Я не забыл. Просто не сказал. Потому что они — основа всего.

— Но не для всех, — тихо сказала она.

— Эй! Мы договаривались не ворошить прошлое, забыла?

Она посмотрела в лицо, полное доброты и сочувствия, и ей захотелось очутиться в его объятиях.

— Правильная мысль. — Молли отвела взгляд, подумав при этом: к сожалению, к этому быстро привыкаешь — к доброте и сочувствию, к силе и нежности…

— Ваш столик готов, сэр, — вполголоса сказал официант, неслышно выросший возле них.

— Молли.

Она взяла сумочку, встала и пошла вслед за официантом в зал. Их усадили за уютный столик на двоих, окруженный буйной зеленью и освещенный свечами посреди стола.

Все было слишком романтично, интимно, элегантно. И это окружение, и этот мужчина так соблазняли и убаюкивали, что она почти не замечала, что ест.

Омары были великолепны и все же не могли усилить впечатление от веселой, теплой речи Джека. Порочный декадентский шоколадный мусс не мог соперничать с его глазами; к тому времени, когда они осушили бутылку густого сладкого вина, закончив ужин ирландским кофе, Молли уже казалось, что она парит в небесах.

Джек расплатился по счету, игнорируя ее слабый протест.

Он вывел ее в холодную, темную ночь. Молли задрожала. Джек обнял ее за плечи и привлек к себе. Дорога до коттеджа была недолгой, но каждый шаг для нее был пыткой — мучили касание его бедра при ходьбе, жаркое тепло его руки…

Возле тропинки, ведущей к домику, он остановился. Сквозь закрытые шторы пробивался слабый свет, только освещенная кухня придавала ему жилой вид.

— Всего только десять часов, — прошептал он. — Стыдно отказываться от такого вечера.

В свете уличных фонарей Молли встретила его взгляд. Она будет дурой, если пригласит его зайти. Ведь понятно, что тогда может случиться.

— Хочешь кофе? — робко предложила она.

— Может быть.

Молли закрыла глаза и дала провести себя по садовой дорожке. Чему быть, того не миновать.

Ключ не желал попадать в скважину, и Джеку пришлось помочь ей. Он тоже не сразу справился, но наконец они вошли, и дверь с тихим щелчком закрылась.

— Молли.

Ее охватила паника. Нельзя, нельзя заниматься сексом с человеком, которого она едва знает.

— Молли, прекрати.

— Что прекратить? — сказала она, вцепившись в ручку чайника.

— Я не собираюсь ничего делать. Я только хотел подольше побыть с тобой. Не пугайся.

Она неловко засмеялась.

— Я и не пугаюсь, Джек, — заверила она. Включила чайник, достала две кружки и поставила на стол. — Садись. Будь как дома.

Так он и сделал — сел в угол одного из двух диванчиков, заложил ногу за ногу, закинул руку за спинку. Он не стал включать лампу над головой, только слабый свет маленькой кухонной лампочки проникал сюда издали, и Молли не могла прочесть выражение его лица.

Руки ее дрожали от странного чувства, которое не посещало ее годами.

Что это? Предчувствие? Голод?

Распутница, обругала она себя. Неспроста ее пугает та сила, что притягивает их друг к другу.

Она протерла стол и подала кофе, себе — слабый и с молоком, ему — черный и крепкий. Инь и ян, день и ночь, свет и тень.

Он приподнялся, пригубил кофе; она опустилась на другой диванчик и судорожно вцепилась в кружку.

— Ужин был превосходный, — услышала она свой голос в напряженной тишине. — Спасибо.

— На здоровье. Спасибо, что посидела с Никой.

Она через силу засмеялась.

— Ты мог отвести ее в детский сад, сэкономил бы целое состояние.

— Тогда не было бы и вполовину так хорошо и весело.

— Это верно. — Рука ее дрогнула, кофе пролился, и она поморщилась. — Черт, — буркнула она и встала за тряпкой одновременно с Джеком. Она протянула руку и случайно ткнула ему в ребра; он поморщился. — Извини! — воскликнула она. — Там как раз царапина?

Криво криво усмехнулся.

— Точное попадание. Ничего страшного.

— Дай посмотрю. — Молли выдернула его рубашку из брюк и задрала ее.

Кожа была содрана, и по телу тянулась широкая царапина длиной с ее руку. Рана выглядела глубокой, и Молли, не раздумывая, наклонилась и приложилась к ней губами.

Он замер, и она отпрянула.

— Извини, — пробормотала она. — Я не подумала. Просто привычка, я всегда так делаю с детьми.

Его глаза смеялись.

— У меня все болит, — нежно сказал Джек, — целуй меня лучше, Молли.

Сдержаться она не могла — со сдавленным вздохом она отдалась в его руки, стараясь не задевать рану. Он осторожно держал ее в объятиях, его губы скользнули по ее губам, сбежали на нежную кожу шеи, проверили пульс, бьющийся под подбородком как птица в клетке. Язык ласкал ее, вызывая дрожь во всем теле, и из позабытого уголка сердца вырвался слабый стон желания.

— Молли, — простонал он, и его дыхание обожгло ей шею, и губы, на этот раз требовательные, опять нашли ее губы, и язык пронзил их. Она дала ему то, чего он хотел, ее руки скользнули вверх и обхватили его голову, пальцы вплелись в мягкие, шелковистые волосы.

От него пахло кофе и мятной жвачкой, рот его был искусный и порочный, он вызывал в ней желание, с которым она, казалось, давно простилась. Молли прогнулась, его руки скользнули по ее телу, накрыли холмики грудей, и он со сдавленным стоном оборвал поцелуй.

— Я хочу тебя. — Его горячее дыхание касалось ее рта, грудь вздымалась от сдерживаемой страсти. — Останови меня, Молли, — взмолился он. — Это безумие.