Осенняя женщина (Рассказы и повесть) - Александр Яковлев

Дверь открывает бывшая жена и спокойно, словно они расстались только вчера, говорит:

- Привет. Заходи.

Пока Петров заходит, он вспоминает, что жена его никогда и ничему не удивлялась. Это всегда ставило Петрова в тупик. Жить в тупике ему не нравилось. Поэтому они и разошлись. С тупиком и женой. А не потому, скажем, что он был жадный или злой, или пьяница.

В прихожей, а потом в комнате настает для Петрова время дочки.

Каждый раз, прежде, чем обняться, они минут пять корчат друг другу рожи. Ничего себе, веселые рожи. Потом уже Петров говорит:

- Ну, здорово что ли, сосиска.

- Сам сосиска, - не сдается Танек.

- Это почему же я сосиска? - удивляется он.

- А я почему? - изумлена она.

- Потому что ты маленькая, толстенькая и глупенькая, - сделав жалостливое лицо, поясняет он.

- А ты длинный, худой и... тоже, - отвечает она, делая шаг назад.

- Что-о? - грозно хмурит брови Петров.

И дочка, все еще маленькая, несмотря на долгие разлуки, уже готова хохотать, кричать, бегать. Но в комнату из кухни заглядывает бывшая жена и пресекает буйство:

- Значит так. Ты, любвеобильный отец, и ты, двуногая чума, пока жарится картошка...

Петров в это время видит перед собой только одноногую "чуму". Вторая нога у "сосиски" поднята и еще не знает, бежать ей или нет.

- ... идете гулять, но не далеко, а то вас не докричишься.

И они идут. Прогулка, понятно, начинается с захода в магазин, где закупается масса веселой и яркой чепухи. Затем они нагруженные возвращаются во двор, где Танек начинает возню в Песке, а Петров заманивает очередную мысль.

- Ты вот что мне объясни, - призывает Петров дочку. - Почему, когда я был такой же, как и ты, по возрасту, то и для меня возня в песке была непустяшным занятием... А теперь, при всем моем уважении к тебе, я не могу вспомнить и понять, что же там такого, в этом песке, было важного? Молчишь? Вот и получается, что память не все нам сохраняет из детства. А почему?

- Зовут, - отвечает Танек, показывая на окно, в котором призывно семафорит руками бывшая жена.

- Ладно, пошли. Пообщаемся все вместе, за столом. Тоже дело нужное...

- Письма регулярно получаешь? - спрашивает Петров, когда они с Таньком, помыв руки, сидят за столом.

- Угу, - говорит Танек с набитым ртом.

- А что толку, - вмешивается бывшая жена. - Читать-то все равно не умеет.

- Скоро научится, - убежденно говорит Петров. - Главное: по порядку письма складывать. А потом точно так же и прочитать. Ничего и не изменится. Просто можно считать, что шли с большим опозданием. Бывает...

- Я складываю, - говорит Танек.

И они продолжают работать вилками. Кроме бывшей жены, которая начинает обычное:

- Ты лучше скажи, когда вернешься? Совсем вернешься?

- А сколько у нас еще впереди?

- Чего впереди?

- Ну, лет жизни...

- Господи! Да откуда же я знаю? Ну, тридцать, допустим... Хватит?

- Так куда же мне торопиться? - резонно, как ему кажется, отвечает Петров.

- Так, - говорит бывшая жена, откладывая вилку и начиная мять в руках салфетку. - Хорошо. Теперь скажи, как, по-твоему, что ты сейчас ешь?

- Как что? - говорит Петров, всматриваясь в тарелку. - Сама же говорила - картошка.

- Угу. Картошка. А если бы я сказала - моченые грабли? Тоже бы поверил? И так же уплетал, не задумываясь?

- При чем тут грабли? Ведь вкусно же. Как, Танек?

- Во! - говорит Танек.

- Так вот слушай, - говорит бывшая жена. - Это - жареные ананасы. Специально для тебя, Петров. Ты ведь любишь, чтобы все не как у людей... Ведь любишь?

Только что приступивший к удивлению Петров вдруг понимает, что сейчас начнутся слезы. Этого он терпеть не может. Переглянувшись с Таньком, поднимается из-за стола.

- Ну... я пошел, что ли? - говорит он. - Проводишь, Танек?

- Ага, до двери, - говорит Танек, посмотрев на мать и сползая со стула.

В коридоре Петров целует дочку в лоб, вспоминая, что надо говорить в таких случаях.

- А... Вот вспомнил... Маму слушайся, - произносит он назидательно.

И еще кричит в комнату бывшей жене:

- Ушел!

А потом, пока спускается по лестнице и выходит во дворе, и пока добирается до сквера, к горнисту, все думает и бормочет под нос:

- Ананасы... Вроде бы видел когда-то. Не наш продукт, понятно, а где тепло... Много солнца, голопузых негритят и ананасов. Вот бы нам с дочкой там поселиться. То-то б славно зажили... А там, глядишь, и эту выписали. Может, понравилось бы ей?

Это не забывает он и жену.

ПОГРАНИЧНЫЙ ВОЗРАСТ

Это случилось в незапамятные времена, когда между страной детей и временем взрослых проходила граница. Граница, как ей и положено, держалась на замке. Попробуй, сунься.

Но редко кто совался. Своих дел было по макушку. У взрослых - по взрослую макушку. У детей - соответственно.

Во взрослом времени ракеты запускались в космос, крейсеры спускались на воду. Перегораживались могучие реки и осваивались новые земли. Отмечались памятные даты и говорились речи. Называлось "юбилей". Обо всем, что делалось во взрослом времени - о ракетах, крейсерах, "юбилеях" и т. д. (см. выше) - желающие узнавали из газет.

О том, что делалось в стране детей, достоверных известий не сохранялось. Газеты там отсутствовали. И о важнейших событиях упоминалось вкратце - на заборе. А все, что требовалось сказать - говорилось двум-трем самым близким друзьям. И называлось это "секрет".

Но предполагалось, что во времени детей тоже не скучают...

В одном месте граница проходила прямо по двору жилого пятиэтажного дома. Во дворе, за границей жили Стасик и Рожков. В доме - взрослый Еремичев.

Взрослый Еремичев после работы, на которой он запускал ракеты, перегораживал реки и т. д. (см. выше), приходил домой и садился у окна посмотреть, что там, за границей делается.

За границей в этот день Стасик и Рожков катались на санках. Вернее, катался Рожков. А Стасик таскал его. Кряхтел и таскал. Кряхтел Стасик оттого, что Рожков был толстый, а дело происходило летом. Потаскай тут закряхтишь.

Взрослый Еремичев не одобрил такое катание. Во-первых: глупо. Во-вторых: уж больно противный скрежет по асфальту.

- Эй, - прокричал взрослый Еремичев, - пустяшным делом занимаетесь. Вы бы лучше как у нас: ракеты запускали, речи говорили и т. д. (см. выше).

С той стороны границы ничего не ответили. То ли не услышали из-за скрежета, то ли побоялись провокаций.

- Я говорю, - вновь зазвучал взрослый Еремичев, улучив момент, когда Стасик остановился перевести дух, - понапрасну силы расходуете. Смысл-то какой?

- А где же нам тогда трясучку взять? - ответил Стасик.

Пухленький Рожков ничего не ответил. Сидел в санках и неподвижно таращился перед собой.

- Бред какой-то, - пробормотал Еремичев. - Что еще за трясучка? прокричал он.

- А, - махнул рукой Стасик. - Скоро узнаете.

И точно. Не успел Еремичев поужинать, только взялся за чашку с горячим чаем, дом мелко затрясся. Затряслось и все содержимое дома... Чайная ложка лихо отплясывала в блюдце.

Еремичев подхватил лязгающую нижнюю челюсть и кинулся к окну.

- П-п-пре-кратите! - отправил он ноту протеста за границу.

Там, за границей, из канализационного люка, как танкисты после тяжелого боя, устало выбирались Стасик и Рожков.

Дом облегченно застыл.

- радиус действия слишком большой, - сказал Стасик, помогая неуклюжему Рожкову. - И налицо расфокусировка. Слабо поправить?

- Пять минут на санках, - отвечал Рожков.

- Хм... Пять минут, - покачал черной кучерявой головой Стасик. Думаешь так просто...

- А мне легко? - возразил Рожков.

- Ну ладно...

Заскрежетали полозья. Через пять минут смолкли.

- Эй, зачем вам эта штука? - крикнул Еремичев.

- Как зачем? - утирая пот со лба, ответил Стасик. - Вот ляжем, к примеру, мы под яблоню. Включим трясучку. И яблоки сами к нам попадают. Очень удобно.

- А при чем тут санки? - не отставал Еремичев.

- Я не знаю, - ответил Стасик. - Это вот все он, толстый. Когда его таскаешь на санках по асфальту, он чего-нибудь изобретает.

- А что он еще может изобрести кроме этой... дурацкой трясучки? настаивал Еремичев.

- Не знаю я, - ответил Стасик. - Все, наверное.

- Ну так уж и все, - насмешливо не поверил Еремичев.

- Не верите? - уточнил Стасик.

- Верю, не верю... Доказательства нужны, - сказал Еремичев, у которого во взрослом времени обещаниям и заверениям давно не верили. Доказательства.

- Хорошо, - начал горячиться Стасик. - Пожалуйста. Чего хотите?

Рожков безучастно молчал, будто происходящее его никак не касалось.

- Ну хорошо, - хитро прищурился Еремичев. - Коли вы считаете, что для вас там, за границей, проблем нет, изобретите мне... Ну, хоть бы... Сейчас!

Ради такого случая Еремичев спустился во двор и подошел к границе. В руках он держал палку. Пошутить он решил. Ведь для шуток во взрослом времени времени почти не оставалось. Поэтому Еремичев постарался не упустить удобного случая.

- Вот, - сказал он, останавливаясь перед границей и вынимая из палки чертежи. - Мы сейчас готовим к запуску ракету. С людьми, между прочим. Если бы без людей - тогда еще полбеды... А вот с людьми... Как двигатель выходит на режим, такая вибрация, что люди-то и не выдерживают. Прямо как ваша трясучка. Собаки выдерживают и обезьяны. Механизмы выдерживают. А люди нет. Ни в какую. Не желают выдерживать. В чем тут дело? А?