Отныне и вовек - Рэй Брэдбери

В конце концов Маккой вернулся на крыльцо «Герба египетских песков». Там он остановился, едва переводя дух, и крепко выругался. Ответом ему было молчание, и только птичка, пролетавшая над головой Джеймса Эдварда Маккоя, уронила ему на жилет свою визитную карточку.

Кардифф смотрел вдаль, на пустынные луга. Ему представилось, как из поезда вываливаются толпы горластых репортеров. Он явственно видел, как заработали на полную мощь печатные машины, намывая город на свои валики и постепенно стирая его с лица земли.

— Говори. — Маккой стал прямо перед ним. — Где жители?

— В том-то и загадка, — ответил Кардифф.

— Тогда я немедленно отправляю свой первый репортаж!

— Каким же образом, интересно знать? Здесь ни телеграфа, ни телефона.

— Тьфу ты! Как же они живут в этакой дыре?

— Они — аэрофилы, как орхидеи: все необходимое получают из воздуха. Впрочем, погоди. Ты ведь кое-чего не видел. Не пори горячку, есть еще одно место, прямо сейчас тебя отведу.

Глава 22

Кардифф привел Маккоя в широкие владения застывших камней и недвижных ангелов. Маккой стал разглядывать надгробья.

— Чертовщина какая-то. Сплошь имена — и ни одной даты. Кто когда умер?

— Они не умерли, — вполголоса ответил Кардифф.

— Скажешь тоже! Дай-ка поближе гляну.

Маккой сделал шесть шагов на запад, четыре на восток — и перед ним возникла…

Свежевырытая могила, в ней открытый гроб, а рядом лопата.

— Час от часу не легче! Кого сегодня хоронят?

— Это я раскопал, — сказал Кардифф. — Искал кое-что.

— Кое-что? — Носком сапога Маккой спихнул в могилу несколько комков земли. — Говорю же: темнишь. Какой у тебя тут интерес?

— Могу только сказать, что я, возможно, здесь останусь.

— Если останешься, у тебя язык не повернется выложить местным всю правду: что едут сюда бульдозеры и бетономешалки, похоронная команда на службе у прогресса. А если все же надумаешь отсюда сдернуть, то когда им скажешь? В последний момент?

Кардифф покачал головой.

— Что же, мне самому лечь костьми за их добродетели? — спросил Маккой.

— Боже упаси.

Кардифф приблизился к разверстой могиле. Комья земли посыпались на дно гроба.

Маккой отшатнулся, с опаской покосившись на зияющую могилу и пустой гроб.

— Постой-ка. — Его лицо исказилось — Не иначе как ты меня сюда заманил, чтобы я не добрался до телефона или, еще чище, сгинул в этой дыре? Да ты…

С этими словами Маккой резко развернулся и потерял равновесие.

— Осторожней! — вскричал Кардифф.

Маккой свалился прямо в гроб и вытаращил глаза, потому что заметил, как сверху на него летит лопата, то ли ненароком задетая, то ли брошенная рукой убийцы. Лезвие угодило ему в лоб. От удара содрогнулась крышка гроба. И захлопнулась перед его изумленным и теперь уже бесцветным взором.

А от удара крышки гроба содрогнулась вся могила; комья земли градом посыпались на гроб.

Где-то высоко-высоко Кардифф, сам не свой, застыл от ужаса.

Отчего упал Маккой: от собственной неловкости или от толчка?

Из-под ботинок опять полетели сырые комья. Вроде бы из гроба донесся крик — или померещилось? Кардифф заметил, что его ноги сами собой сбрасывают землю с краев могилы. Когда крышки гроба уже не стало видно, он, застонав, попятился, уперся взглядом в приготовленное надгробье с неподходящим именем и подумал: «Придется заменить».

А потом развернулся и бросился прочь, спотыкаясь и не разбирая дороги, лишь бы убраться подальше от кладбища.

Глава 23

«Я совершил убийство», — думал Кардифф.

«Нет, нет. Маккой сам себя похоронил. Оступился, упал и захлопнул крышку».

Кардифф, можно сказать, пятился до середины улицы, не отводя глаз от кладбища, будто страшился, что Маккой того и гляди поднимется — воскреснет, как Лазарь.

Добравшись до «Герба египетских песков», он заковылял к порогу и едва сообразил, где искать кухню.

В духовке запекалось что-то вкусное. На подоконнике красовался горячий пирог с абрикосами. Из-под ледника послышалось негромкое чавканье: это собака лакала воду, спасаясь от летнего зноя. Кардифф попятился. «Аки краб, — подумал он, — всю дорогу задом наперед».

Сквозь застекленную дверь, которая вела на обширную лужайку за домом, он увидел десятка два цветных одеял, расстеленных в шахматном порядке, а еще приготовленные вилки, ножи, расставленные тарелки, хрустальные кувшины с лимонадом и вином — хоть сейчас начинай пикник. Где-то вблизи зацокали конские копыта.

Кардифф вернулся на крыльцо — посмотреть, что делается на улице. Там стоял Клод, деликатный и необыкновенно умный конь, запряженный в пустую хлебную повозку.

Клод поднял голову и уставился в его сторону.

— Хлеба-то не привез? — обратился к нему Кардифф.

Клод молча смотрел на него влажными карими глазами.

— Уж не по мою ли душу? — едва слышно прошептал Кардифф.

Он сошел с крыльца и забрался в повозку.

Так и есть.

Клод тронулся с места и повез его по городу.

Глава 24

Путь лежал мимо кладбища.

«Я совершил убийство», — подумал Кардифф.

И в смятении выкрикнул:

— Клод!

Клод так и замер, а Кардифф, спрыгнув с повозки, бросился в сторону могил.

Склонившись над гробом, он протянул руку и с ужасом приподнял крышку.

Маккой оказался на месте — не покойник, а просто спящий: сдался и прилег вздремнуть.

Переведя дух, Кардифф обратился к своему заклятому врагу, радуясь, что тот не умер.

— Лежи, как лежишь, — сказал он. — Тебе это еще неведомо, но ты отправляешься домой. — Он бережно опустил крышку, вставив под нее прутик — для воздуха.

Потом он заспешил туда, где оставил Клода, который, почуяв, что промедление будет недолгим, уже тронулся с места, цокая копытами.

Вокруг не было ни души: во двориках пусто, на верандах никого.

«Куда же, — подумал Кардифф, — все запропастились?»

Ответ нашелся сам собой, стоило только Клоду остановиться.

А остановился он перед большим и весьма примечательным кирпичным зданием, которое охраняла пара лежащих египетских сфинксов — полульвов, полубогов — с поразительно знакомыми физиономиями.

На вывеске Кардифф прочел: «Мемориальная библиотека „Надежда“».

И ниже, мелкими буковками: «Питай надежду, всяк сюда входящий».

Взбежав по лестнице, он столкнулся с Элиасом Калпеппером, который стоял перед массивным двустворчатым порталом. Калпеппер, словно готовый к визиту молодого посетителя, кивком предложил ему присесть на ступеньку.

— Мы уж заждались, — сказал он.

— Мы? — переспросил Кардифф.

— Горожане, большинство местных жителей, — пояснил Калпеппер. — Где ты пропадал?

— На кладбище, — признался Кардифф.

— Что ж так долго? Какие-то неприятности?

— Теперь уже никаких — вы только помогите мне отправить сообщение домой. Поезд скоро будет?

— Если сегодня и будет, то один-единственный, — ответил Элиас Калпеппер. — Да и тот вряд ли остановится. Обычно пролетает мимо, вот уж сколько…

— А можно его остановить?

— Разве что зажечь сигнальные огни.

— Мне нужно послать мелкий пакет.

— Попробую запалить факелы, — сказал Калпеппер. — А пакет-то куда?

— Домой, — повторил Кардифф. — В Чикаго.

Нацарапав на вырванном из карманного блокнота листке имя и адрес, он протянул бумажку Калпепперу.

— Будет сделано. — Поднимаясь со ступеньки, Калпеппер добавил: — Что ж, пора тебе зайти.

Кардифф повернулся к массивным библиотечным дверям и шагнул через порог.

Надпись над стойкой гласила: «Carpe diem[9]. Лови день». А может, там было сказано: «Лови книгу. Найди судьбу. Отчекань метафору».

Обведя взглядом зал, он понял, что за двумя десятками столов сидит добрая половина горожан: они склонились над раскрытыми книгами и, как предписывала табличка, соблюдали тишину.

Словно привязанные к одной нитке, читатели дружно подняли головы, кивнули Кардиффу и вернулись к своему занятию.

За библиотечной стойкой дежурила молодая женщина неописуемой красоты.

— Боже, — прошептал он. — Неф!

Указав куда-то рукой, она сделала ему знак идти следом.

Можно было подумать, у нее с собой фонарь: от ее лица исходил свет, озарявший мрачноватые стеллажи. Стоило ей повернуть голову, как тьма расступалась и тиснение на корешках книг начинало поблескивать теплым золотом.

Первое книгохранилище называлось «Александрия-1».

Второе — «Александрия-2».

И последнее — «Александрия-3».

— Молчи, — выдавил он. — Я сам угадаю. Александрийская библиотека, пятьсот или тысяча лет до Рождества Христова, пережила три пожара, если не больше, и все рукописи погибли в огне.