Очень храбрый человек - Пенни Луиза

– Это не… – начала было Клутье, но Гамаш знаком велел ей замолчать.

– И они ему поверили? – спросил он.

– Не на все сто, конечно. Они посмотрели в доме, в дворовых постройках. Мадам Годен нигде не оказалось. Ее машины не было, и они не увидели никаких следов насилия. Им пришлось уехать.

– Вы говорите «они», – сказал Гамаш. – Вас с ними не было?

– Нет. У меня было другое задание.

– Понятно, – кивнул Гамаш. – Мы слышали, что поступали жалобы на домашнее насилие.

– Да. Я выезжал по тем вызовам, но мадам Годен ни разу не выдвинула обвинений.

– Это не обязательно, – напомнил Гамаш.

– Я знаю, но она не хотела, чтобы мы что-то делали. Просила нас уехать.

– Мадам Годен нет ни дома, ни у отца, – сказал Гамаш. – Где она, по-вашему, может находиться?

– Честно?

– Да, пожалуйста.

– Она явно подвергалась домашнему насилию. Я пытался ей помочь. Когда от нее поступил первый вызов, я дал ей телефон местного приюта.

– Вы полагаете, она там? – спросила Клутье.

– Я звонил и спрашивал. Ее там нет. Думаю, она просто уехала. Сняла номер в каком-нибудь мотеле, чтобы быть как можно дальше от Трейси.

– Тогда почему она не поехала к отцу? – спросила Клутье.

– Может, просто хотела побыть наедине с собой.

Ответ этот казался до странности неудовлетворительным.

Гамаш немного подумал и спросил:

– Сотовый у нее есть?

– Нет. Там, наверху, нет сигнала.

– Вы, кажется, не очень обеспокоены, агент Камерон, – заметил Гамаш. – Исчезла женщина, подвергавшаяся домашнему насилию, а вы занимаетесь текучкой?

– Я обеспокоен! – рявкнул в ответ Камерон, но тут же дал задний ход. – Désolé.

«Все-таки вспыльчивый», – отметил про себя Гамаш.

– Да, я обеспокоен, – сказал Камерон. – Я знаю, какой мерзавец этот Трейси. Но к тому моменту она отсутствовала всего несколько часов. Я собирался подождать до сегодняшнего полудня, а потом включить ее в список пропавших.

Они посмотрели на часы – было половина одиннадцатого.

– Позвольте узнать, почему вы приехали? – спросил Камерон. – Как вы вообще узнали о ней?

– Ее отец сообщил мне о ней сегодня утром по электронной почте, – сказала Клутье. – Мы старые друзья.

– Значит, это все неофициально? – спросил Камерон.

– Нет-нет, – ответил Гамаш. – Вполне официально. Возможно, вы правы и она прячется где-то в мотеле. Но давайте убедимся. – Он обратился к коммандеру: – Вы можете объявить розыск? И чтобы информация обязательно дошла до всех приютов в провинции.

– Oui, absolument[13].

– А что вам сказали ее друзья?

– Я их не опрашивал, – ответил Камерон.

– Почему?

– Потому что активное расследование не проводилось. Послушайте, если Вивьен хочет побыть одна, то я ни в коей мере не буду ее винить. Не хочу разыскивать ее для ее мужа.

– Но это не для него, – сказала Клутье. – Это для ее отца. Он ждал ее в субботу вечером. Сегодня понедельник. Вы не думаете, что она бы уже ему позвонила, если бы все было в порядке?

– Может быть, она и его боится, – возразил Камерон. – Может быть, они не ладят.

– Тогда почему она сказала, что едет к нему? С ней наверняка что-то случилось. Куда еще она могла обратиться? Где еще она чувствовала бы себя в безопасности?

Гамаш подозревал, что это так. Однако из собственного опыта он знал, что люди, спасающиеся от насилия, нередко совершают роковую, хотя и понятную ошибку.

Они отправляются туда, где чувствуют себя в безопасности. К семье, к лучшим друзьям.

Очевидные места, где им окажут помощь. Но также очевидные места, где их станут искать.

Куда в первую очередь отправится насильник, если не к семье и не к друзьям?

Если Вивьен Годен уехала от мужа-насильника, то Гамаш надеялся, что она изменила планы и вместо отца поехала в какой-нибудь мотель. Или приют.

– Это та самая женщина, с которой вы встречались? – Он показал на фотографию на столе.

– Да, это она, – ответил Камерон своим тихим голосом.

Но Гамаша трудно было провести. Он видел этого человека в игре. Радовался, когда «Алуэттс» выиграли Кубок Грея в тот снежный день. Видел, с какой яростной радостью Камерон врезался в наступающие защитные блоки. Как он всей своей мощью защищал своего квотербека. И он определенно был мощен, даже сейчас.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Тем не менее что-то встревожило Гамаша. Эти его шрамы. Футбольные игроки носят шлемы с решетками для защиты лица. Они получают сотрясения, вывихи рук и ног, но заработать такие шрамы на лице практически невозможно.

Гамаш знал, что такие шрамы происходят от ударов другого рода.

– Когда конкретно она просила о помощи в первый раз?

– Где-то прошлым летом. Я выезжал к ней.

– Вы явно помните тот случай, – сказал Гамаш.

Он увидел, как покраснел Камерон, и намотал это на ус.

– И она вызывала вас несколько раз? – спросила Клутье.

– Не меня, а службу «девять-один-один». Но да, несколько раз, главным образом когда приходили чеки социального обеспечения.

– Они безработные? – уточнил Гамаш.

– Да, хотя Трейси занимается гончарным ремеслом.

– Гончарным? – переспросил Гамаш, не уверенный, что правильно услышал. – Из глины?

– Вот-вот. Изготовляет вещи, которые не нужны людям. Бесполезные. Как и он сам.

Карл Трейси – художник? А впрочем, почему бы и нет? Гамаш знал немало художников, в основном благодаря Кларе, и успел понять, что зачастую это не самые надежные и не самые благовоспитанные люди.

– Когда вас вызывали туда в последний раз? – спросил Гамаш.

– Две недели назад. И она опять отказалась от помощи.

– Зачем вызывать помощь, а потом от нее отказываться? – удивилась Клутье. – Какая-то бессмыслица.

– Она просто хотела прекратить побои, – объяснил Камерон. – Но не хотела, чтобы его задерживали. Наверное, понимала, что через несколько часов его выпустят и тогда ей не поздоровится.

Гамаш кивнул. В системе имелся ужасный изъян. Она должна была помогать подвергшимся насилию, а на деле подвергала их еще большей опасности. Еще худшему насилию.

– Там мы больше ничего не могли сделать, реально, – сказал Камерон.

– Реально?

– Сэр? – откликнулся Камерон.

– Вы сказали, что ничего не могли сделать… реально. – Гамаш выдержал паузу, чтобы его слова возымели действие. – Но кое-что вы все же сделали?

Камерон помедлил, прежде чем ответить:

– На прошлой неделе я встретил Карла в городе, отвел его в сторонку и предупредил.

– Что вы ему сказали? – спросил Гамаш.

– Я ему сказал вот что: я знаю, что он избивает жену, и если от нее поступит еще одна жалоба, то я выбью из него дурь.

– Что-что? – переспросил Гамаш.

А Клутье пробормотала:

– Отлично.

Гамаш встал и повернулся лицом к этому верзиле.

Маленький кабинет как будто стал еще меньше. Атмосфера накалилась.

– Ты не должен был так поступать, – сказала коммандер Флобер, поняв, что должна произнести какие-то слова, хотя в ее голосе не прозвучало упрека.

– А что тут плохого? – спросил Камерон, обращаясь к Гамашу. – Он должен был знать.

– Знать что? – спросил Гамаш. – Что копы с удостоверениями и оружием будут судьями и присяжными и сами будут выносить приговоры? Вы хотели, чтобы он знал, что избиение как наказание за избиение – это метод работы Квебекской полиции? Неужели вы хотели отказаться от всех нравственных основ общества?

Гамаш говорил четко и медленно. Тщательно подбирая слова и глотая те, что сами рвались наружу. Но его гнев отчетливо проявлялся в его абсолютном спокойствии. И в каждом строго контролируемом слове.

– Угроза насилия недопустима. Вы сотрудник Квебекской полиции, а не головорез. Вы задаете тон, создаете атмосферу. Вы ведете себя как образец, осознанно или бессознательно.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Я действовал из опасений за уязвимую женщину, беременную женщину и ее нерожденного ребенка. А не за все население Квебека.