Неприкаянные - Тулепберген Каипбергенов

Гнев поднялся в душе Айдоса. Налилась кровью родинка над левой бровью, налилась, как спелая алыча. Глаза заполыхали гневом. Не остепенил себя Айдос. Не затушил пламя, но и не дал ему разгореться.

— Сколь великим? — цедя сквозь зубы слова, полюбопытствовал Айдос.

Не заметил гнева брата Мыржык. А может, и заметил, да не побоялся…

— Зови гостей от всех каракалпакских племен и от всех аулов, — стал перечислять Мыржык, — угощай весь день и всю ночь, сорок голов скота — большого и малого — положи в сто котлов…

— Сорок голов? — переспросил Айдос.

— Сорок, — повторил Мыржык. — И не скупись. Баи вернут тебе то, что отдашь. Есть же поговорка: баи — карманы биев. Бери сколько надо. И даже больше, чем надо. Свадьба-то последняя в нашей семье, женить тебе больше некого.

На Бегиса намекал Мыржык. Обет безбрачия дал средний брат, когда утонула его невеста в голубом озере.

Ни намек на обет Бегиса, ни перечисление того, что обязан пожертвовать для тоя старший брат, не тронули Айдоса, а вот укор в скупости кольнул. Он ли скуп, он ли не дарит братьям и меха, и золото, и коней?

Обида породила мысль: нужно ли быть щедрым? Родившись, она тут же оперилась и, как молодой ястреб, попыталась взлететь. «Набить брюхо врагов своих этими овцами да бычками, чтобы, насытившись, они стали поносить меня!»- подумал Айдос. Подумал зло. И зло сказал:

— Для чего сзываем народ на той?

У Мыржыка глаза полезли на лоб от удивления: не спятил ли старший брат? О чем спрашивает?

— Приветствовать жениха и невесту… Только-то?!

Бегису почудилось, что Айдос хочет превратить той в поминки. В сердцах выпалил:

— Радость джигита — мало ли этого?

— Радость джигита в объятиях молодой жены. Усмехнулся Бегис: «Хитрит брат, боится выпустить из рук хурджун с деньгами. Не выпустит — сами вырвем». И тоже, как Мыржык, накинулся на Айдоса:

— Мою долю от свадьбы несыгранной отдай Мыржыку. Пусть гуляет степь на двух тоях сразу. Третьего не попросим.

Что вдруг заскромничали?

— Уйдем!

Этого боялся Айдос. Сердцем чуял, что задумали недоброе братья, что сманивает их кто-то. Почуял, когда вернулся из Хивы и когда стал чинить суд над ворами. Кто только сманил? Кому прибыль от раздела семьи Султангельды? Без братьев не будет уже тех трех опор очага, на котором способен подняться котел Судьбы каракалпаков. И предотвратить беду нельзя. Какие слова ни скажи, сколько денег ни брось в их хурджун, сколько бычков и овец ни положи в котел, сколько гостей ни созови на праздник, не поможет. Сам ляг на порог юрты, целуй их пыльные сапоги — перешагнут.

И все-таки он догадывался, кто сманивает братьев. Спросил, уверенный, что не ошибется:

— В Кунград?

— Степь велика… — ответил Бегис и опустил голову: не захотел встретиться взглядом с Айдосом. Не захотел или не смог: все же предавал старшего брата…

— Велика, велика… — засмеялся, по-шакальи скаля зубы и выпячивая нижнюю губу.

«Не ошибся, — подумал с горечью Айдос, — сманил их Туремурат-суфи. Кто еще посмел бы разрушить семью Султангельды! Сам хан и тот не решился бы на такое! Разве что один подлый суфи?» Холодом обдало Айдоса. Увидел себя одиноким и сирым. Тайные желания его показались вдруг далекими и несбыточными, такими далекими, что и не увидишь, и не разглядишь, а уж скачи- скачи — не доскачешь, так в седле и помрешь, обессиленный! И сзади скачущего нет, кто бы подхватил выпавший из рук Айдоса повод и полетел дальше. Теперь ясно, что нет. А должен — быть.

Он глянул на Мыржыка. Раньше угадывал младший брат и мысли и желания Айдоса и торопился выполнять их, в глазах преданность горела. Казалось, не погасить никогда ее. А вот погасили. Не было в них даже отблеска прошлого.

— Значит, праздник обернется не одной радостью встречи невесты, а и расставанием братьев… — вздохнул Айдос.

— Раскинь сеть мысли, из нас троих тебя одного аллах одарил умом, думай!

Мыржык, верный джигит, преданный брат, смеялся над Айдосом. И как смеялся! Будто опрокинул главного бия, и тот лежал у его ног, и осталось только пнуть его сапогом.

Однако зря смеялся. Не пришло еще время пинать Айдоса.

— По важности события и той, — сказал Айдос. — На проводы не собирают всех степняков, а только близких. Сорок бычков и овец дарю, но не вам, а обездоленным, что придут посочувствовать отцу нашему, потерявшему сыновей…

Обомлели братья. Не бывало еще такого у степняков. Завизжал Мыржык:

— Слепая душа твоя. Позоришь братьев своих.

— Молчи, глупый щенок! Вы сами опозорили себя изменой… Эй, Али!

Али, стоявший за пологом и ожидавший приказа хозяина, сунул голову в юрту:

— Что велишь, мой бий?

— Объяви всем в ауле: завтра той. Выбери из сирот и убогих сорок человек и приведи ко мне. Пусть у каждого будет аркан, чтобы мог после тоя увести с собой блеющую или мычащую животину.

5

Откочевали братья…

С ревом верблюдов, с ржанием коней, мычанием коров поднялся аул и, дымя пылью, двинулся в степь. Не весь поднялся, половина всего лишь, а то и меньше, но казалось, будто откочевывает все становище. Сняли свои юрты, бросили мазанки ровесники Бегиса и Мыржыка. За младшими братьями главного бия пошел кое-кто из сорока облагодетельствованных Айдосом сирот и убогих. Вся стайка Жандуллы Осленка потянулась на новое место. Не удержали их в старом ауле бычки и телки, подаренные главным бием. На тех же самых арканах, что дал им в день свадьбы Али, повели они свою скотину в степь. Ветер неблагодарности гнал их. И никто не остановился, не задержался у юрты Айдоса, не сказал ему слов прощания. Забыли главного бия. Не побоялись предать его.

Весь день, пока снимались с отцовского места младшие братья, Айдос лежал в Большой юрте, терзаясь болью отчаяния. Словно обнаженный, он ощущал, как удары камня, и крики людей, разбирающих юрты, и тоскливый рев телят, оставляющих родной хлев, и топот коней, погоняемых торопливыми аульчанами. Несколько раз он порывался выскочить из юрты, стать на тропе, по которой шло кочевье, крикнуть что есть силы, громко, властно, зло, как он умел это делать, внушая страх и повиновение: «Стойте!»

Они, покидающие его, наверное, остановились бы. Может быть, даже вернулись бы в свои юрты. Но Айдос не выскочил, не крикнул, не унизил своим приказом, своим отчаянием главного бия. Подавил слабость человеческую, которая вдруг поднялась в сердце.

Ему привели сыновей — семилетнего Рзу и пятилетнего Туре: пусть отвлекут бия от мрачных мыслей. Души не чаял Айдос в своих любимцах; веселый, беззаботный лепет малышей умилял его. Часами мог он слушать их разговоры, отмечая, как осложняется их пытливая мысль. Особенно радовал его старший — Рза, чем-то похожий своей рассудительностью на деда, Сул-тангельды.

Став поздно отцом, Айдос, подобно беркуту, торопился научить сыновей летать и делал это, думая о близком завтра, когда понадобятся ему соратники и продолжатели того, что он начал. Сейчас Айдосу нужен был не семилетний, а семнадцатилетний Рза, сидящий твердо в седле, как истый степняк.

Какие-то минуты Айдос радовался встрече с малышами. Минуты только. Не могла боль отчаяния уйти надолго, слишком сильна и глубока была. Вернулась и принялась снова мучить Айдоса. И он, держа на коленях сыновей, уже не слышал их веселую болтовню, а ловил голоса уходящих из аула людей.

Далеко за полдень, когда стихли наконец звуки кочевья, скрип последней арбы и стук копыт растаял в степи, Айдос вышел из юрты и посмотрел на свой аул.

Лучше бы ему выкололи глаза или померкли бы сами, как у старого Жаксылыка, чем видеть смерть собственного аула. Было селение — полная чаша, теперь выплеснулась и казалась пустой.

Перед закатом солнца обычно загорался огонь в очагах и над аулом плыли веселые, радующие сердце степняка дымки. Много было их, и уходили они далеко в степь; теперь стало мало, и жались они к юрте старшего бия, словно боялись, как бы ветер не оторвал их, не унес вслед за Бегисом и Мыржыком.

— Ойбой! — застонал Айдос.

Али, который весь день не отходил от старшего бия п видел, как мучается его хозяин, сказал:

— Они вернутся.

Хотел утешить, а не утешил, бросил вроде бы песок на свежую рану. Поморщился от боли Айдос.

— Вернутся ли. нет — этого никто не знает Вот почему ушли, ведомо ли тебе?

Почему ушли. Али догадывался; сказать, однако, не решался. Как бы снова не насыпать песку на открытую рану. А Айдос ждал и поторапливал помощника взглядом, требовательным, жестким. Наверное, он тоже догадывался, почему ушли люди из его аула…

— Налог платить не хотят, — выдавил из себя Али.

Песком это не было, напрасно боялся робкий Али, но и не избавило это Айдоса от душевной тягости. Налог никому не хотелось платить, первому бию тоже. Хива разоряла каракалпакские аулы поборами. Два-три раза в год надо было объезжать аулы и отнимать у степняков то, чем они жили. Отнимать, пуская в ход и кулак и плетку, не замечая слез и не слыша проклятий.