Клюква-ягода - Василий Афонин

А дин раскрывались один другого лучше — звонкие, синие дни. Семен старался найти заделье: ружье смазывал, лодку осмотрел, сети подштопал. Дрова кончались, стал экономить их...

В воскресенье под вечер, разложив костер, услышал лай, узнал его, повернулся и увидел своего желтогрудого остроухого пса, стоявшего на валежине. Рядом человек. «Собака с чужим не пойдет», — подумал Семен, вглядываясь из-под руки.

Когда пес на голос кинулся к избушке, а человек, ровно держа плечи, двинулся следом, Семен по походке догадался — брат. Так и стоял, а когда Михаил подошел, сел на лодку. Подбежав, пес ткнулся в колени, отскочил, стал прыгать по мху. Успокоясь, лег подле лодки. Глядя вбок, Семен следил за братом. А тот шагал себе, будто к родной избе.

Семен сел поудобнее, кашлянул. Поправил кепку...

— Здорово были! — улыбаясь, издали поздоровался Лоскут.

— Здорово, — ответил Семен, но руки не подал. И Лоскут не протянул, постеснялся. Они всегда так говорили.

— Ты откуда это? - спросил Семен хмуро, оглядывая брата. Тот по пояс был в торфяной жиже. — Из деревни, что ли?

— Из деревни, откуда ж еще? — Лоскут освободился от ноши, начал стягивать сапоги, штаны.

Семен исподлобья наблюдал за ним, и Лоскут заметил, что брат недоволен.

— Ты что, мой след отыскал? — повернулся к нему Семен. — В бор но старой дороге заходил? Эго ты на елани провалился? Где?

— Ну-у, — Лоскут с мостка — мосток ладный был сделан от берега — выполоскал портянки, повесил к огню, штаны прополоскал, пристроил на куст. Помыл сапоги. — Я берегом до поворота, дальше — через рям, краем болота. Все одно топь. Заплутал было, наугад больше лез. Топора не было — плохо. Думал, не дойду засветло.

— Ко мне заходил? — Семен покосился на сумку Лоскута.

— Заходил, — Лоскут управился с одеждой, сел к огню, грея мокрые ноги. — Фрося продуктов прислала да мешков пять штук вдобавок к твоим. Хотела больше положить, да я ей рассоветовал.

— А на кой хрен они нужны? — Семен говорил нехотя. — Клюквы нынче — на гектар ведро. Я вон сдуру припер их беремя, болота загодя не проверил как следует, пустые назад тащить... А она еще добавила, догадалась. Тележку б сюда тракторную...

Ему хотелось знать, где ночевал брат — в бане или в избе, как угощала его Фроська и о чем говорили они. Нажаловалась, поди. Конечно, жаловалась. И про клюкну сболтнуть успела, мешки сунула. Учил ведь не раз: не трепи языком, что касается тайги, дела моего. С радости, заступничка увидела своего. Трепло...

-- Так ты ничего и не нарвал? — Лоскут жмурился от тепла, протягивал-поворачивал над жаром руки. Портянки просохли, он свернул и положил их на мох под ступил. Сапоги, надетые на колья, исходили паром. Лоскут поправил их. Сел поудобнее.

— Нарвешь тут, мать ее в... клюкву! — Семен минуту матерился, роняя на бороду слюну. Пес, сидевший напротив, склонив голову и подняв уши, смотрел на хозяина. — Ногу свихнул. Неделю, считай, прыгаю, как подшибленная ворона. В иную осень я к этому времени семь кулей нагребал. А нынче — хрен, не ягодка. С пустыми вернешься, верно говорю. Рыбы если подловлю. Да и рыба снулая, не идет. Курить принес? — Семен снял кепку, отмахивал клонившийся к лодке дым, кашлял хрипло.

— Ты когда подвернул, дорогой, что ли? — Лоскут перевесил, подправил подсохшие частью штаны. Из кармана куртки достал оставшуюся в пачке махру. Протянул.

— Какой, здесь уже, — Семен отворачивал от дыма полысевшую со лба голову. Говорил медленно, успокоясь как бы. Руки его, которых боялись все, сцепленные лежали на коленях. Кепка на днище лодки, фуфайка распахнута, ноги в поднятых болотниках. Лоскут посмотрел. — болотники чистые. Повернулся к брату.

— Я, как добрался, — рассказывал брат, — мешки сбросил и без передыху айда на старые места, проверять. Прошлым годом в той стороне. — Семен дернул головой, — возле Горелого острова, тьма-тьмущая ее, клюквы. Я и понадеялся. Сбегал туда — неурожай, на север взял верст пять, на восход, на закат — ничего. Трижды озеро окольцевал. Там горсть, там горсть. Ведро за день наскрести можно. Я и рвать не стал. Переночую, думаю, а наутро подамся обратно. Да оступился меж корней, до избушки ползком. Хорошо, что вблизи от жилья, а то бы накуковался вдоволь.

Помолчал, ожидая, что скажет Михаил, но тот сидел себе, шевеля прутом угли, и, казалось, не слушал. Потянулся, сучьев подложил. Сучья смолистые, треск, запах.

— А ты что, рвать нынче думаешь? — Семен уставил в братов затылок зеленые глаза свои. — Здесь делать неча. Чего на Ближние не подался? Там вся клюква.

— Хочу порвать, ага, — сознался Лоскут и повернулся на братов взгляд. — Я так и думал сначала — на Ближние, да Фрося попросила попроведать тебя, продуктов отнести, мешки. Она, видишь, ждала к бане, а ты не пришел. «Сходи, — говорит, — может, случилось что? Если клюква есть, порвешь с ним». Ну я и потопал сюда. А тут...

— И в бане мылся? — ревниво спросил Семен, опуская глаза. — Парился небось, а?

— Не-ет, — усмехнулся Лоскут. — Не успел. Остыла баня, да и воды мало осталось. Портянки только и постирал. А зря, выходит. Опять в грязь залез. Ну и болота, утонуть можно! А если с клюквой... А ты каким путем ходишь, не догадался я. Как же ты ее выносишь отсюда? Дорогу, что ли, проложил где себе? Слань навел?

— Гривой сначала, — объяснил Семен, — а потом... прямо. Ну-ка, подай сумку, что там Фроська наклала? Выпить не прислала? Нет? И ты не захватил? Хотя у тебя всегда... Черт, водки бы сейчас! Ногу растереть. Я брал литровку, да что там... — Он стал развязывать, проверять в мешке, а Лоскут натянул сухие теплые штаны, хотелось обуться, да сапоги внутри были сыроваты. Лоскут повернул их опять, поворошил дрова в костре.

Солнце краем опустилось за сосны, стволы осветились, а кроны так и остались темными. Тихо было, только хвоя трещала в огне. Лоскут сломил неподалеку сухую сосенку, легко принес к костру. Другую. Стал рубить.

Семен закрыл мешок, хотел отнести в избушку, но нога затекла, оп покачнулся и опустился на лодку. Лоскут наблюдал за ним.

Год он не видел брата. Как обычно, год. Бороду отпустил долгую, в сильной проседи борода. Усы рот скрыли. Семьдесят скоро, а не усох ничуть. Плечи внатяжку распирают фуфайку. Ого!

— Ты сыми сапог, — сказал Лоскут, — покажи, что там с ногой. Может, перелом, а?

— А что ее показывать, — Семен, кряхтя, стал снимать сапог. Лоскут помогал ему. Стянули.

— Раздулась, как пузырь. Вот, — он размотал портянку и подтянул штанину к колену. — Видишь?

Давно не мытая, с отросшими загнутыми ногтями нога подопрела между пальцами. От ступни самой и на четверть выше щиколотки подымалась опухоль. Семен положил больную ногу на колено правой, Лоскут осмотрел ее, наклонясь.

«Натрудил ходьбой, оттого и посинела, — понял он.— Черт знает, что у него тут. Не должно быть, чтобы перелом. С переломом и шагу не сделаешь. Вывих, конечно».

У Лоскута один раз было такое. Давно, на фронте. И он вспомнил, как его лечили тогда. Дыша в сторону, Лоскут обтрогал опухоль пальцами. Семен молчал, ему было приятно прохладно-щекотливое прикосновение рук. Покряхтывал он.

— Вывих, — сказал Лоскут. — Сустав, видно, сдвинут, оттого и опухоль. Не бойся, не перелом. С переломом бы ты, братка, не прыгал так. Здесь больно? А здесь?

— Нет, — хотел ответить Семен, но в минуту эту Лоскут рванул ногу вниз, и она слышно хрустнула.

— О-о! — завопил сдернутый с лодки Семен и здоровой ногой лягнул брата. Тот отскочил. — О, змей подколодный! Что же ты это, а? Пас-скуда такая! О-о, глаза на лоб! — Семен катался между костром и лодкой. Вскрикивал.

— Погоди, — Лоскут шагнул к нему, но Семен вскочил на колени, шарил по мху, что бы схватить. — Уйди от меня! — заорал он, — Отойди к такой-то матери, иуда! Счас...

— Да не бесись ты, — Лоскута донимая смех, но держался он поодаль. — Я тебе со зла, что ли? Нарочно? Сустав сдвинут был, теперь встал на место. Через день пройдет. Сядь, я погляжу. Да садись, хватит тебе орать. Не маленький. Ну-ка. Так.

Все еще матерясь, Семен влез на лодку. Попробовал шевельнуть ногой — было ничуть не больнее, чем раньше. Вроде даже легче стало. Легче, да. Неужто он... Поднял на брата суженные глаза. Лицо его было в поту. Каплями пот.

— Чего ты испугался? Спросил надтреснуто. — Садись, закурим. Взмок аж. Где табак? Вот черт, прям искры из глаз. Дай-ка. Когда рванул, чую — земля поплыла вроде...

Оторвал кусок газеты, сыпанул махорки, поуспокоившимися пальцами стал крутить. И все никак не мог поймать в коробке спичку. Прикурил, потянул глубоко.

Лоскут присел перед ним, глянул на ногу. Опухоль прибавилась, и не понять было, встал сустав на место или нет. «Не своротил бы я сильнее, — подумал он, — вот тогда задаст. Да нет, не должно быть. Хотя что теперь размышлять? Ну-ка...»

От чистых сухих портянок своих оторвал он по всей длине две неширокие лепты. Жалко было портянки, но от Семеновых отрывать не посмел, да и грязные были они. Одну ленту обмотал по опухоли, но не туго, отколол от пня четыре ровные небольшие щепки, обложил опухоль, опуская концы щепок почти до ступни, и второй портяночной лептой привязал, притянул щепки к ноге. Ладно вышло все.