Не река - Сельва Альмада

Вот ты дура.

Говорит она.

* * *

Сиомара ворошит огонь длинной палкой, подвигает мусор, до которого не дотягиваются языки пламени. Палка тоже загорается, и она колотит ею о землю, чтобы потушить. Опирается на нее обеими руками, кладет подбородок на острые костяшки. Она тощая, исхудавшая. Когда раздевается, груди висят, как две пустые шкурки. А раньше могла похвастаться формами, аппетитная была, привлекательная. Если и не красавица, то по крайней мере симпатичная. Еще недавно некоторые мужики оборачивались на нее на улице. Теперь опускают глаза, отводят взгляд.

Она всегда любила огонь. В детстве, если ссорилась с матерью или обижалась на брата, уходила в лес и разжигала костер. А если совсем сильно злилась, то прямо во дворе дома запаливала. Так она освобождалась от ярости, выпускала ее из груди, как бы говорила остальным: полюбуйтесь, какая я в гневе, смотрите, как бы он и вас не достал. И однажды чуть было не достал-таки.

Она поцапалась с отцом, потому что тому кто-то капнул, будто видели, как она крутит задом возле лодочных сараев. Старик, который вечно не просыхал, пришел домой, недолго думая снял ремень и давай ее выхаживать.

Дело было во время сиесты, Сиомара спала и сперва не поняла, что происходит. Стояла жара, так что папаша застал ее в одном белье и стегал пряжкой по голой коже. И приговаривал: я тебе покажу, поблядушка.

Когда у него устала рука, он уронил ремень и рухнул отсыпаться тут же, на кровать, где она скорчилась, пытаясь закрыться от ударов руками.

Она встала дрожа. Вышла из комнаты и увидела в дневном свете красные следы на ногах и ягодицах. Сняла с веревки материн халат, прикрылась. Сгребла в кучу хворост и разожгла огромный, высокий, ослепительный костер.

Прямо рядом с их хибарой – языки пламени тут же перекинулись на соломенную крышу. В доме был только отец. Братья на работе, мать пошла родственницу навестить.

Примчались соседи, потушили огонь.

Ты что, малявочка, ты что, пустоголовая, чуть беды не натворила!

Говорили они.

Утешали ее.

В последнее время она постоянно жжет костры. Иногда жечь нечего, и тогда она собирает по улицам чужой мусор и тащит к себе на двор, просто чтобы подпалить. А иногда, если лень ходить за мусором, берет что-нибудь из мебели.

Соседки недовольны.

Сиомара, вы поосторожнее, я вон белье развесила, а вы мне дымите.

Говорят они уважительно и слегка боязливо.

Она даже не отвечает.

Раньше ее тоже волновала эта хрень. Безупречно чистая одежда. Отстирает в корыте, каждую вещь по два, по три раза хозяйственным мылом ототрет, прополощет тщательно, на солнце развесит, а летом в тени – так ткань не садится. От девчоночек, когда маленькие были, не отставала: не пачкайтесь, носочки чтоб беленькие, ботиночки чтоб сияли. А то еще скажут, мол, мать-одиночка, детей запустила. Девчушки всегда с иголочки, аккуратно причесаны, бантики, ленточки. Чтоб ни у кого повода не было ни про нее, ни про ее детей трепать всякое. Дура тоже. Люди всегда найдут, о чем трепать. А не найдут, так сами выдумают.

А у лодочных сараев тогда не она задом крутила. Не то чтобы она вообще не крутила. Крутила, конечно! Ей было пятнадцать, кровь под кожей закипала. Но в тот раз видели ее подружку Мариту.

* * *

Иногда она прямо слышит, как огонь с ней разговаривает. Не как человек с человеком, не словами. Но есть что-то в этом треске, даже в тихом-претихом звуке пламени, когда слышишь, будто сам воздух сгорает, есть там что-то, что обращается к ней одной. Приглашает, – Сиомара это точно знает – хоть и не человеческим языком. Иди, мол, сюда, иди ко мне. Как те мужчины, от которых она теряла голову, как отец ее дочерей, да мало ли их было. Она всякий раз откликалась на приглашение. А почему не откликнуться? Всякому приятно, когда про него думают. И всякий раз вылезала потом из окна, как вылезают из пожара.

Иди сюда, иди ко мне.

Говорит он.

Она притворяется дурочкой. У нее еще остались силы сопротивляться.

Да надолго ли их хватит?

Однажды, она знает, она откликнется на зов огня.

* * *

Агирре кладет руку ей на плечо. Сиомара оборачивается и выходит из огненного ступора. Улыбается ему издалека, нездешняя.

Опять жжешь.

Говорит Агирре.

Журит ласково, как журят ребенка или старика.

Забирает у нее палку и бросает в огонь. Сворачивает папиросу, протягивает ей. Сиомара закуривает.

Ты ела?

Спрашивает Агирре.

Сиомара оглядывается, словно в поисках ответа. Смеется.

Ты же знаешь, я не помню.

Говорит она.

Пошли к Сесару сходим, они там дорадо жарят.

Сиомара решительно мотает головой.

Не могу! Мне надо девчоночек дождаться.

Агирре смотрит на нее. Слюнит палец и стирает пятнышко сажи у нее со щеки.

Ну, пойдем тогда, дома макарон сварим.

Говорит он.

* * *

Дом совсем покосился. Агирре кажется, будто мебели остается все меньше и меньше. Стенами бы заняться, подкрасить. На буфете ничего, кроме фотографии девчоночек с первого причастия – большие банты, обе хохочут, зубы кривые.

Они с Сиомарой и братьями выросли в этом доме. Они двое, младшие, остались жить с родителями, когда остальные построились отдельно или уехали работать в город. Однажды и он построился и уехал. Сиомара так и жила с матерью. У нее к тому времени были две маленькие дочки, а муж объелся груш.

Пока Сиомара готовит, он бродит по дому. Дверь в комнату племянниц приоткрыта. Он застывает перед ней, не решаясь войти. Так и стоит у порога, потом мягко толкает, и дверь поддается, распахивается. Ставни закрыты от жары, но полуденное солнце светит так ярко, что в комнате все равно не темно. Сестра ничего не трогала. Обе кроватки безупречно застелены, напольный вентилятор, на стенах постеры с актерами и певцами. На стуле клубком одежда, как будто человек много всего разом перемерял перед зеркалом, а потом бросил.

Почти сварились.

Говорит Сиомара из кухни. Агирре закрывает дверь и идет туда, где сестра сливает макароны.

Стол накрыт на четверых.

Едят молча, уставившись в тарелки. Агирре расправляется с макаронами. Сиомара ковыряет еду вилкой, время от времени подносит чуть-чуть ко рту, пережевывает, проглатывает, как горькое лекарство. Агирре сворачивает папиросу, закуривает.

И мне сверни.

Говорит Сиомара.

Ты поешь давай. Посмотри на себя – кожа да кости.

Сиомара роняет вилку и бьет кулаком по столу.

К обеду они должны быть дома! На себя пусть пеняют!

Говорит она.

Встает, берет кастрюлю, выходит во двор, вываливает остаток