Реальная жизнь - Имоджен Кримп

– Чего я хочу?

– Да. Зачем тебе все это? Каков план?

– Ну, не знаю, – пробормотала я. – Наверное, в итоге я надеюсь сделать какую-никакую карьеру…

– Не верю, – сказал он.

– Что значит – не веришь?

– По-моему, ты не вполне честна. Знаешь, что я думаю?

– Нет. Пожалуйста, просвети меня.

– Думаю, что какой-никакой ты не удовлетворишься, Анна. Такое ты производишь впечатление. В тебе есть внутренняя сила – это видно. И не надо этого умалять.

Макс стал меня расспрашивать и, пока я отвечала, сидел неподвижно и слушал. Ему не требовалось кивать, чтобы продемонстрировать заинтересованность. Вся его энергия была направлена на меня, словно узкий луч света, и я ощутила такую же острую сосредоточенность, как во время выступлений, – только это, и ничто другое, имело сейчас значение.

Он спросил, как я вообще попала в оперу, и я ответила: ну, пение – штука естественная, правда ведь? Все поют. Дети поют, пока не научатся видеть себя со стороны. Я пела самой себе по ночам, когда выключали свет, пыталась вспомнить слова знакомых песен. Далеко не сразу я стала задумываться, что вообще собираюсь с этим делать, и к систематическим занятиям приступила довольно поздно; но как только начала заниматься – все стало ясно. На то оно и призвание. Это какая-то непреложная истина, которую ты о себе знаешь, – как имя или цвет волос, – даже если во всем остальном сомневаешься. Он спросил, откуда я беру деньги, чтобы оплачивать учебу, ведь это наверняка недешевое удовольствие, – и я ответила, что да, недешевое, но мне платить не приходится – стипендия, и на жилье я трачу гроши. Подрабатываю тут и там, пою немножко в хоре, немножко в гостиничном баре – эту работу мне подогнала Лори, она несколько лет работает там официанткой. Словом – перебиваюсь. Гораздо хуже одиночество, сказала я. Одиночество выматывает. А друзей откуда взять? Коллеги по певческому цеху видят в тебе только соперницу. Она лучше меня или хуже? Опасна или нет?

– Ну а деньги? – спросил он.

– Что деньги?

– Доход-то это когда-нибудь станет приносить? А то создается впечатление, что все это процесс ради процесса, без перспективы выйти на прибыль.

– Ну что ты, артист же не ради денег старается, – ответила я. – Все по любви!

– Да уж, звучит многообещающе.

Официант унес тарелки, хотя я, по-моему, почти ничего и не съела. Я отправилась на поиски туалета. Зал ресторана был огромный – лабиринт из столиков и стульев, стены, отделанные темными панелями, мягкое освещение.

– Туалетная комната, мадам? – передо мной возник официант.

И указал на дверь из темного дерева, без таблички:

– Вон туда.

Голова у меня кружилась, но это было приятное ощущение. Мир казался мягче и гостеприимнее. Острые углы сгладились, и у меня возникло чувство, которое всегда появляется после нескольких бокалов вина, – словно ничто не имеет значения и о завтрашнем дне можно не думать, ведь сегодняшний вечер будет длиться вечно. Я посмотрела в зеркало, пока мыла руки, и подумала, что и лицо у меня смягчилось, и глаза сделались черными и бездонными.

Когда я вернулась к столику, оказалось, что Макс уже оплатил счет. Я сказала «спасибо», он ответил: «спасибо, что пришла», – и нам выдали пальто.

Уже на улице он, стоя совсем близко, посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся. Это все была лишь затейливая присказка, сказочка ждала впереди. Совершенно предсказуемая – я заранее знала, чем дело кончится, но решила разыграть удивление, потому что ему наверняка этого хотелось.

Но Макс спросил только:

– Ты сейчас к метро? Вечер такой прекрасный. Могу показать тебе более живописный маршрут, если хочешь.

– Конечно, – ответила я.

Мы свернули в переулок, пустой и тихий. И настолько узкий, что если задрать голову, то здания – сплошь стекло и бетон – кажутся бесконечными; а посмотришь вперед – они тянутся вдаль, рассекая небо под причудливыми углами, напоминая книжку-раскладушку, которая раскрыта лишь наполовину, так что картонные фигуры накладываются друг на друга. Он шел на некотором расстоянии от меня, засунув руки в карманы. Внезапно он стал вести себя так, словно я – дальняя родственница, приехавшая в Лондон погостить: показывал таблички с названиями улиц, называл их ископаемой летописью города и рассказывал, что тут было раньше.

– Это Энджел-корт, – сказал он. – Ангел был изображен на гербе торговцев канцелярскими принадлежностями. Он и на здании до сих пор где-то есть.

Но найти ангела он не смог, и я слушала его вполуха, отдаваясь ощущению, будто только что исполнила на прослушивании самую сложную арию, какую только могла, – и, возможно, не всюду попала в ноты, зато настроение передала верно, – но члены жюри поулыбались и сказали: «Нет, спасибо. Кто у нас следующий?»

Я спросила:

– Ты, выходит, живешь где-то поблизости?

– Минут пять пешком.

– А что за дом? Новостройка?

– Да, ему всего несколько лет. Небоскреб.

– Не знала, что в них по правде кто-то живет. Думала, там все раскуплено русскими олигархами.

– Ну, по большей части да. Если ночью посмотреть на фасад, окон горит совсем мало.

– Наверное, странно жить вот так в самом центре.

– Я привык. Да и потом, я здесь только по будням.

– А в выходные?

– У меня дом под Оксфордом. Недалеко от того места, где я вырос.

– А, ну да.

Мне вспомнились слова Лори.

– Ты женат?

Макс засмеялся.

– М-м, нет, – отозвался он. – Не женат. А что? Может, ты замужем?

– Просто подумала. Извини.

– Просто подумала? А можно узнать почему?

– Ну, наверное, ты соответствуешь стандарту. Загородный дом. Городская квартира. И работа, и возраст – все сходится.

– Возраст?

Непонятно было, смешно ему или обидно.

– Сколько же мне, по-твоему, лет?

Я посмотрела на него. Волосы светлые, такого оттенка, что седины в них не заметишь, даже если она есть. Вокруг глаз и в уголках губ небольшие морщинки. Мне они нравились. Хорошие морщинки, правильные. По ним видно, что улыбается он чаще, чем хмурится.

– Точно не скажу, – проговорила я. – Но достаточно, чтобы навести на мысль, что ты женат.

– Тебе надо познакомиться с моей матерью. У вас много общего. А лет мне тридцать восемь. Как видишь, еще не совсем дряхлый старик. Но ценю твою щепетильность.

Я забеспокоилась, уж не оскорбился ли он: до метро мы дошли в молчании. Сейчас он уйдет, сольется с толпой безликих мужчин в костюмах. И больше я его не увижу. Я не оправдала его ожиданий.

Макс пожелал мне спокойной ночи и наклонился, чтобы поцеловать в щеку, и я – с чего вдруг? – наверное, чтобы покончить со всякой двусмысленностью, чтобы ничего уже нельзя было взять назад