Сальтеадор - Дюма-отец Александр

— Вот видишь, Флора, — заметил дон Иниго, — того, кто предсказал тебе, что ты встретишь в этом глухом углу нимфу Лести, ты назвала выдумщиком, не правда ли? А ведь он не обманул.

— Я не льщу, я восхищаюсь, — возразила цыганка.

Донья Флора улыбнулась, заливаясь краской, и поспешила переменить разговор, чувствуя себя неловко от этих наивных восхвалений. Она спросила:

— Что же ты ответила Нуньесу, душечка?

— А не лучше ли вам сначала узнать, какой вопрос он задал?

— Ну, какой же?

— Он осведомлялся о дороге, спрашивал, надежные ли тут места, пригоден ли для вас постоялый двор.

— Что же ты ему ответила?

— Ответила песенкой странников.

— Что же это за песенка?

— А вот послушайте.

Цыганка звонко, словно птица, пропела куплет андалусской песни, и напев, казалось, был просто модуляцией ее мелодичного голоса:

Небосклон ясен -

Берегись!

Путь безопасен -

Торопись!

Пусть синеокая Дева

Хранит тебя!..

Прощайте, путники, прощайте,

С богом путь свой продолжайте…

— Ты так ответила Нуньесу, душечка? — спросила донья Флора. — Ну а что же ты скажешь нам?

— Вам-то, красавица сеньора, я скажу всю правду, — отвечала цыганка, — потому что впервые девушка-горожанка говорит со мной ласково, без высокомерия.

Тут она подошла поближе к донье Флоре, положила правую руку на шею мула и, поднеся указательный палец левой руки к губам, произнесла:

— Не ездите дальше.

— Как же так?..

— Возвращайтесь обратно.

— Ты что, смеешься над нами?! — воскликнул дон Иниго.

— Бог свидетель, я даю вам совет, какой дала бы отцу и сестрице.

— И правда, не вернуться ли тебе в Альхаму с двумя слугами, доченька? — спросил дон Иниго.

— А вы, отец? — возразила донья Флора.

— Я поеду дальше с третьим слугой. Король будет завтра в Гранаде. Он повелел мне быть там нынче же. И я не заставлю ждать себя.

— Ну так я еду с вами. Там, где вы проедете, батюшка, проеду и я.

— Вот и хорошо! Поезжай вперед, Нуньес.

Тут дон Иниго вынул из кармана кошелек и протянул его цыганке.

Но она величественным движением отстранила его руку и произнесла:

— Не найти на свете кошелька в награду за совет, который я дала тебе, сеньор путешественник Спрячь кошелек — он понравится там, куда ты едешь.

Донья Флора отколола жемчужный аграф от своего платья и, знаком попросив девушку подойти еще ближе, молвила:

— Ну, а это ты примешь?

— От кого? — строго молвила цыганка.

— От подруги.

— Приму.

И она подошла к донье Флоре, встала рядом, закинув голову.

Донья Флора прикрепила аграф к вырезу платья цыганки, и пока дон Иниго, который был таким примерным христианином, что не потерпел бы дружеской близости дочки с полуневерной, давал последние распоряжения Нуньесу, донья Флора успела прикоснуться губами ко лбу прелестной девушки.

Нуньес уже отъехал шагов на тридцать.

— Едем! — крикнул дон Иниго.

— Едем, батюшка, — отвечала донья Флора.

И она заняла свое место справа от старика, который двинулся в путь, на прощание помахав рукой цыганке и крикнув трем своим людям — и тому, кто ехал впереди, и тем, кто ехал сзади:

— Эй вы, будьте внимательнее!

А цыганка все стояла, следя глазами за девушкой, которая назвала ее подругой, и вполголоса напевала свою песенку:

Прощайте, путники, прощайте,

С богом путь свой продолжайте!..

Она смотрела на них с явной тревогой, и тревога ее все. росла; но вот все они — и господа, и слуги — исчезли за пригорком, заслонившим горизонт, и, потеряв их из виду, она опустила голову и стала прислушиваться.

Прошло минут пять, а девушка все продолжала повторять:

Прощайте, путники, прощайте,

С богом путь свой продолжайте!..

И вдруг послышались выстрелы из аркебуз, раздались угрожающие крики, вопли; на вершине холма появился один из слуг, еще недавно ехавших позади маленького каравана.

Он был ранен в плечо и весь залит кровью. Он прижался к шее мула, вонзая в его бока шпоры, и молнией промчался мимо девушки с отчаянным криком:

— На помощь! Помогите! Убивают!

Цыганка постояла, раздумывая, потом, как видно, приняв какое-то решение, она схватила веретено, привязала к нему свой пояс и, взбежав на пригорок с такой быстротой, что козочка с трудом поспевала за ней, стала прыгать с камня на камень, пока не добралась до утеса, с вершины которого открывался вид на всю долину, и стала размахивать своим ярким поясом-шарфом и громко, изо всех сил крикнула три раза:

— Фернандо! Фернандо! Фернандо!

VI. В ХАРЧЕВНЕ «У МАВРИТАНСКОГО КОРОЛЯ»

Если бы мы помчались туда, где произошли события, о которых догадались по шуму, с такой же быстротой, с какой слуга дона Иниго мчался оттуда, если б взлетели на вершину невысокой горы, возвышавшейся над дорогой, с такой же стремительностью, с какой цыганка со своей козочкой взбежала на самый край скалистого обрыва, откуда она махала поясом, — мы все равно опоздали бы и не увидели страшной схватки, залившей кровью узкую тропинку, ведущую к харчевне.

Увидели бы мы только трупы Нуньеса и его мула, загородившего дорогу, увидели бы, как тяжело раненный Торрибио карабкается к могильному кресту и, полумертвый, прислоняется к нему.

Дон Иниго и его дочь скрылись в харчевне, дверь захлопнулась за ними и разбойниками, захватившими их в плен.

Мы романисты и можем, как Мефистофель, сделать стены прозрачными или, как Асмодей, приподнять кровлю, поэтому не позволим, чтобы в подвластном нам мире произошли события, утаенные от наших читателей, — так дотронемся же до дверей харчевни, и они распахнутся, будто по мановению волшебного жезла, и мы скажем читателям: «Смотрите».

На полу харчевни бросались в глаза следы борьбы, начавшейся на дороге и продолжавшейся в доме. Кровавая полоса, длиной шагов в двадцать, запятнала порог и тянулась до угла стены, туда, где лежал слуга из свиты дона Иниго, раненный выстрелом из аркебузы; его перевязывали уже знакомая нам Амапола, та самая девушка, которая принесла цветы для путешественников, и трактирный слуга, который недавно держал под уздцы коня дона Рамиро д'Авила.

Бархатный берет дона Иниго и лоскут от белого плаща доньи Флоры валялись на ступеньках, ведущих со двора в кухню, — значит, здесь возобновилась борьба, сюда тащили пленников, здесь-то и надо было их искать.

От входной двери, к которой и вели две эти ступени, тянулась дорожка из цветов, разложенных гонцом любви прекрасной доньи Флоры, но цветы были растоптаны, смяты грязными башмаками, запачканы пылью, и на розах, лилиях и анемонах, словно рубины, блестели капли крови.

Дверь, отделявшая кухню от комнаты, где заботами дона Рамиро был накрыт стол и приготовлены два прибора, где еще воздух был напоен ароматом недавно сожженных благовоний, дверь эта была растворена настежь, и на пороге сгрудились служители харчевни — переодетые разбойники, — они готовы были ринуться на помощь грабителям, орудовавшим на большой дороге; из раскрытой двери неслись крики ярости, вопли, угрозы, жалобные стоны, проклятия.

Там-то, за дверью, должно быть, все шло к развязке, там и происходила та жуткая сцена, которую представляла себе девушка-цыганка, когда советовала путешественникам вернуться.

И действительно, если бы можно было разрушить живую баррикаду, которая загораживала дверь, и пробиться в комнату, вот какая картина поразила бы зрителя: дон Иниго, распростертый на полу харчевни, все еще пытался защищаться, держа обломок своей уже бесполезной шпаги, — пока она не сломалась, он поразил двух разбойников, капли их крови и оросили дорожку из цветов.

Трое бандитов удерживали его с трудом, один упирался в его грудь коленом и уже занес над ним каталонский кинжал.

Двое других обыскивали старика, стараясь не только найти драгоценности, но и обнаружить потаенное оружие.