О Бруно Беттельгейме - М Максимов

А теперь -- попробуй отшлепать своего малыша.

Портреты

Один из самых важных уроков, который можно извлечь из книги Беттельгейма,-- замечай все, что происходит вокруг тебя. И если какая-то деталь чересчур навязчиво попадается на глаза -- подумай, нет ли в ней смысла. Может быть, она тоже "работает".

Портреты Гитлера человек встречал на каждом шагу. Выходишь на улицу -- Гитлер, на службе, в метро, в магазине, в кино -Гитлер. Приходишь домой -- и там, даже если на стене и нет портрета, достаточно включить радио -- там тоже Гитлер. Может быть, все дело в том, что Гитлеру очень нравилась собственная физиономия? И ради этого работала целая индустрия, миллионными тиражами выпускавшая портреты всех видов и размеров? И поэтому твое неучтивое обращение с портретом, в который ты завернул сосиски, могло стать содержанием доноса в гестапо?

Если ты перестал замечать портреты, то дело твое плохо. Это значит, что ты уже слишком далеко продвинулся на пути к "идеальному заключенному". Тогда портреты -- не для тебя. Они для тех, кого мучают мысли о том, что в родной стране-- фашизм. Что ты являешься не просто свидетелем того, что творится вокруг, -- это творится твоими руками. Руками, которые делают фаустпатроны, собирают подслушивающие аппараты, пишут книги и речи, которые произносит фюрер. И ты знаешь -- не в твоих силах что-либо изменить. Ты -- ничто, ты -- ничтожество. Эти горькие мысли, направленные против себя самого, действуют как яд. И очень важно, чтобы они не оставляли тебя ни на минуту. Чтобы от них негде было скрыться. Поднимаешь голову -- на тебя смотрит сам фашизм.

Заключение

Напоследок -- еще один эпизод из лагерной жизни. Колонну женщин-заключенных ведут в газовую камеру. Женщины уже раздеты. Они знают, что через пять минут погибнут. Эсэсовец, сопровождающий колонну, вдруг узнает в одной из них известную на всю Германию танцовщицу. Тогда он останавливает колонну, вызывает ее из строя и приказывает что-нибудь для него станцевать. Женщина, танцуя, приближается к эсэсовцу и начинает кружиться вокруг него. Улучив момент, она выхватывает у него пистолет и пристреливает его. И тут же гибнет сама под пулями сбежавшихся на выстрел эсэсовцев. Надо ли тут что-либо объяснять?

* М. Максимов. Реанимация *

Знание -- сила, 1989, 11, 70--77.

То, что вам предлагается прочесть, вызвано письмом, которое мне прислал читатель по поводу статьи "На грани -- и за ней" в мартовском номере "Знание -- сила" за прошлый год. Но о самом письме -- позже, а сейчас я хотел бы условно разложить по трем полочкам все другие отклики, полученные мною в связи с этой статьей.

На первой из них -- наиболее часто задаваемый вопрос: "Эта стройная система уничтожения личности в гитлеровских концлагерях, методика превращения человека в "идеального заключенного", была ли она кем-то специально разработана, а затем в готовом виде воплощена в концлагерях? Или возникла стихийно?"

Напомню, что "идеальный заключенный" -- это существо, лишенное личности, внутреннего содержания, души -- как хочешь это называй. Оно похоже на модель, управляемую по радио: один человек переключает кнопки на пульте управления -- и тысячи, миллионы заключенных мгновенно выполняют нужные движения.

Во-первых, должен сразу заметить, что для Беттельгейма и для нас гитлеровские концлагеря -- всего лишь фон, пример экстремальных условий, в которые может попасть человек. В центре внимания -- сам человек, изучение особенностей его души, психики. Конечно, гитлеровские концлагеря -- хороший объект для такого исследования, поскольку в них был порядок: когда нужно было заключенного повесить, на складе всегда была веревка. Поэтому система четче проступала сквозь мелкие, незначимые подробности лагерной жизни. Но концлагеря сами по себе должны изучаться историком, специалистом по "лагероведению". Так что вопрос относится скорее к этой науке.

На второй полочке -- прямой перенос всего, о чем говорится в книге, на нашу сегодняшнюю жизнь. Честно говоря, такой подход читателей к статье мне не по душе. У Беттельгейма речь идет об экстремальных условиях,-- те, в которых мы сейчас живем, уподоблять им было бы нечестно, пожалуй, даже кощунственно.

И, наконец, на последней полочке -- самая важная для меня, но, увы, самая малочисленная реакция. "Что значит для нас сейчас открытая Беттельгеймом методика уничтожения личности?" -- вот что интересует эту группу читателей.

Лагеря -- это уже история. А как бы интересна и важна ни была для нас история, самое главное -- наше настоящее и наше будущее, настоящее наших детей. Можно восхищаться Беттельгеймом и другими оставшимися в живых узниками лагерей, которые смогли защитить свою личность от разрушения. Можно -- и это очень полезно -- мысленно одеть себя в полосатую пижаму узника и посмотреть, на что ты способен: где, в чем ты будешь черпать силы для сопротивления лагерю? Все это очень хорошо, но, по-моему, от нас ускользает такой простой и очевидный факт: если бы в 1945 году союзники не освободили концлагеря, то не было бы ни одного выжившего. И когда я вижу человека, который, вооружившись Беттельгеймом, думает о том, что ему надо сделать, чтобы больше никогда не было лагерей, я чувствую, что живу не зря.

Ведь это только на первый взгляд дело обстоит так: строят лагерь, сгоняют туда людей и начинают делать из них идеальных заключенных. На самом же деле заключенных готовят на свободе и, когда они уже достаточно созрели, строят вокруг них лагерь. И Беттельгейм обращается к современному американскому обществу. В методах оболванивания американцев, в промывании мозгов средствами массовой информации, в программировании поведения человека он находит черты, роднящие их с концлагерными методами. Конечно, мне очень жаль бедных американцев, но я прежде всего думаю о нас с вами -- в частности; ради этого и пытаюсь анализировать читательскую почту.

И вот теперь, после этих вводных слов, возвращаюсь к письму, с которого начал. На него нельзя не откликнуться -молодой человек, только что отслуживший в армии, прочитав мою статью, увидел ее содержание через раны, нанесенные ему казармой. Он призывает меня: расскажите про это, а если вам не хватает материала, я помогу. Но не мне надо писать про казарму, потому что я не испытал ее на собственной шкуре. Я -- почти тридцать лет -- научный работник. И расскажу о том, как вот уже много десятилетий у нас с успехом растят ученых, главная, а зачастую и единственная добродетель которых -- послушность.

И здесь я вновь вынужден сделать одну очень существенную оговорку. Разумеется, никак нельзя впрямую переносить выведенные Беттельгеймом закономерности, справедливые для определенных условий, на иные, на них не похожие. Уж если я осуждаю за это читателей, то самому поступать подобным образом было бы нелепо. Я вполне отдаю себе отчет в том, что использую лишь некую модель заданного извне, несвободного поведения, что проводимые аналогии частью неточны, а порой и несправедливы. Но положение в нашей науке очень задевает меня профессионально, оно представляется мне крайне ненормальным, даже опасным для общественной жизни и в то же время -- практически не исследуемым, как это ни парадоксально, научными методами. Поэтому я и использую ту модель, что имею,-- за неимением лучшей.

Мой план таков: сначала -- методика разрушения творческой личности, по многим причинам выработавшаяся в нынешней советской науке. Затем -- предлагаемый мной центр реанимации ученых: кооперативный научно-исследовательский институт. А на закуску для тех, кто решился бы вступить на этот путь, я покажу, что их там ждет.

Итак, статья, которую я оптимистически называю... "Реанимация".

Методика.

Дисциплина, безответственность, безделье

Десять часов утра. К громадному зданию из стекла и бетона стройными колоннами спешат две тысячи людей. Невольно задаешь себе вопрос: "Что это за люди? Куда они идут? Что они там делают? Для какой работы необходимы совместные, согласованные, одновременные усилия двух тысяч человек?" Это -- ученые, они идут в НИИ заниматься научной работой. Последуем за ними. В дверях их встречает вооруженная охрана, внимательно проверяя пропуска. Еще более внимательно она станет осматривать ученых в 18 часов 45 минут, когда они будут выходить из института. Но об этом -- ниже.

Входим внутрь -- всюду идеальный порядок. Институт разбит на отделения, отделения -- на отделы, отделы -- на сектора или лаборатории. У каждого подразделения -- свой начальник. Дисциплина идеальная. Научная работа идет строго по плану. Есть план у института, "спущенный" откуда-то с недосягаемых высот, есть план и у каждого научного сотрудника -- индивидуальный, расписанный по месяцам и кварталам. К тому же у него есть и соцобязательства. Они отличаются от плана только сроками выполнения научных работ, все эти сроки -- на пять дней раньше плана. Странные мысли рождает этот вид двух тысяч ученых, которые, рассевшись по своим местам, выполняют приказы начальников. А что если взять какую-нибудь другую группу творческих работников? Например, композиторов или поэтов? Собрать их в одном месте, назначить начальников, "спустить план". И пусть сидят все вместе с десяти утра и пишут запланированные сверху симфонии.