Орел в небе - Уилбур Смит

Дэвид остановился в "Гран Виа", где былую элегантность сменил простой комфорт, и коридорный раздобыл для него билет на следующий день. Дэвид устал от долгой езды и рано лег спать, а проснулся освеженный, с нетерпением ожидая начала дня. Нашел дорогу на арену и припарковал "мустанг" рядом с туристскими автобусами, которые даже в начале сезона заполонили всю стоянку.

Снаружи арена показалась ему зловещей, точно храм какой-то языческой варварской религии: без ярусов сидений и узоров из керамических плиток; зато что ждет внутри, он знал по фильмам и фотографиям. Кольцо арены, засыпанное гладким чистым песком, флаги на фоне усеянного облаками неба, оркестр, исполняющий нечто бравурное, – и возбуждение.

Возбуждение собравшихся зрителей, более сильное, чем на боях боксеров или международных футбольных матчах; толпа – бесконечные ряды напряженных белых лиц – гудела, и музыка усиливала напряжение.

Дэвид сидел с группой молодых австралийцев в сувенирных сомбреро. Они передавали друг другу бурдюк с плохим вином, девушки чирикали и щебетали, как воробьи. Одна заметила Дэвида, потянула его за плечо и предложила вина. Хорошенькая кошечка – и по ее взгляду было ясно, что она предлагает не только вино, но он решительно отказался от обоих предложений и пошел за пивом к одному из разносчиков. Слишком свеж был опыт общения с девушкой в Париже. Когда Дэвид вернулся на место, австралийка неодобрительно взглянула на его пиво, повернулась и заулыбалась своим спутникам.

Опоздавшие разыскивали свои места, напряжение быстро возрастало. Двое поднимались по ступеням прохода к тому месту, где сидел Дэвид. Молодая пара, лет двадцати с небольшим, но Дэвида прежде всего поразила аура дружбы и любви, которая окутывала их, обособляя от всех прочих.

Держась за руки, они поднялись по ступеням, прошли мимо Дэвида и сели через проход от него и на ряд сзади. Девушка была высокой, длинноногой, в коротких черных сапогах и темных брюках, а поверх – оранжево-зеленый замшевый жакет, недорогой, но отличного качества и покроя. Ее волосы блестели на солнце, как свежевырубленный уголь, и мягкой волной падали на плечи. Лицо широкое, загорелое; особенно красивым его нельзя было назвать – рот великоват, да и глаза слишком широко расставлены, зато они были цвета дикого меда, темно-карие с золотыми искорками. Ее смуглый спутник тоже был высок и строен, с виду настоящий силач. Он вел ее на место, обнимая мускулистой загорелой рукой, и Дэвид почувствовал острый укол досады и зависти.

"Громила хренов", – подумал он. Парочка сблизила головы и заговорила шепотом, а Дэвид отвернулся; их близость обострила его собственное одиночество.

Начался парад тореадоров; блестки на их плащах и шитье на костюмах сверкали, словно чешуйки огромного ящера. Грянул оркестр, и на песок бросили ключи от бычьих загонов. Тореадоры расстелили плащи на барьере перед своими поклонниками и удалились.

В наступившей паузе Дэвид снова взглянул на пару. Он вздрогнул, заметив, что они оба смотрят на него и девушка при этом что-то говорит. Она склонилась на плечо своего спутника, ее губы почти касались его уха, и Дэвид почувствовал, как внутри у него все сжимается под взглядом этих медово-золотых глаз. Мгновение они смотрели друг на друга, потом девушка вздрогнула и виновато отвела взгляд – но ее спутник продолжал открыто смотреть на Дэвида, чуть улыбаясь, и на сей раз взгляд отвел Дэвид.

Внизу на арену выскочил, высоко подняв голову, бык и забуксовал по песку.

Прекрасный, черный, блестящий, мышцы на шее и плечах вздувались, когда он поводил головой из стороны в сторону, и толпа взревела; бык повернулся и галопом понесся по арене за убегающим розовым пятном. Его провели по кругу, передавая от плаща к плащу, показывая его скорость и ловкость, совершенные серпы рогов с кремовыми кончиками. Потом привели лошадь.

Ее появление приветствовали трубы, и пели они насмешливо, славя храбрость изъезженной клячи с тощей шеей и вздрагивающей шкурой, с одним завязанным слезящимся глазом – завязанным, чтобы она не видела ужаса, с которым ей предстояло встретиться.

Лошадь развинченно шла по арене, слишком тощая, чтобы нести вооруженного пикадора; ее поставили перед быком – и тут всякая красота кончилась.

Бык, наклонив голову, ринулся к ней, отбросил клячу к барьеру, а всадник наклонился над гладкой черной спиной и вогнал в нее пику, разорвав плоть, налегая на древко всей тяжестью, пока кровь, черная, как необработанная нефть, не потекла по гладкому боку и по ноге быка не полилась на песок.

Взбешенный болью, бык рвал и бодал защитные подушки, закрывавшие бока клячи; они разошлись с легкостью театрального занавеса, и бык добрался до тощей плоти лошади, пронзая ее своими страшными рогами; лошадь закричала: он распорол ей брюхо и оттуда на песок вывалились пурпурно-розовые внутренности.

У Дэвида от ужаса пересохло но рту, а толпа вокруг ревела, взбудораженная видом крови. Лошадь рухнула в водовороте песка и собственных внутренностей.

Быка оттащили и стали бить упавшую лошадь; ее дергали за хвост, пока не заставили встать. И дрожащую, спотыкающуюся о собственные внутренности, наконец увели с арены.

Дэвид хотел крикнуть: "Прекратите!" Но его мутило; виновато замерев от ощущения сопричастности этому безбожному ритуалу, он сидел молча. Тем временем быка поставили в центр арены, песок вокруг него был весь изрыт после ужасной схватки. Бык стоял, опустив голову, мордой почти касаясь песка, кровь и пена капали из его ноздрей, из разинутой пасти. Даже сквозь гул толпы Дэвид слышал резкий свист его тяжелого дыхания. Ноги быка дрогнули, он выпустил тонкую струю желтого навоза, испачкав задние ноги. Дэвиду это показалось последним унижением, и он обнаружил, что шепчет:

– Нет! Нет! Прекратите! Пожалуйста, прекратите!

Наконец появился человек в блестящем костюме и балетных туфлях, его шпага уткнулась в кость, лезвие согнулось, сверкая на солнце, и бык с трудом поднялся, разбрасывая большие капли крови.

Шпагу подняли с песка и отдали человеку, и тот снова приблизился к умирающему животному, но клинок снова уткнулся в кость, и Дэвид наконец обрел голос и закричал:

– Прекратите! Грязные ублюдки!

Двенадцать раз человек в центре арены ударял шпагой, и каждый раз она вылетала у него из рук; наконец бык упал сам, ослабев от медленной потери крови, с сердцем, разбитым болью и унижением. Он еще раз попытался встать, по силы покинули его, и он был убит на месте кинжалом в основание шеи, а потом его потащила упряжка мулов; ноги быка нелепо торчали в воздухе, кровь оставляла на песке длинную темную полосу.