Дочь Дома - Катрин Гаскин

— Она очень мила… Ирэн, — сказала Мора. — Я думаю, она самое милое существо, каких я когда-либо видала.

— Да, — согласился он, — она очень красива. Благородна и добра.

Он посмотрел на Мору, но это был отрешенный взгляд, словно брошенный через стекло.

— Мы женаты два года. Мы знали друг друга всего лишь девять недель, — продолжал он. — Она работала моделью у фотографа, делавшего снимки по десять центов за дюжину. Она не имела ни энергии, ни темперамента, не знаю, еще чего, чтобы добиваться более видного положения. Бедняжка, у нее не было семьи. Она пришла из южного Нью-Йорка — смертельно напуганная и очень одинокая. Я познакомился с ней, когда она делила комнату с тремя другими девушками.

Джонни отвел глаза, вспоминая тесноту этой комнатенки к западу от Центрального парка. Там было шумно, полно добродушного смеха, в ванной висело сырое нижнее белье. Ирэн жила там. Ей не нравилось это, как она ни старалась приспособиться. Но девушка обладала мужеством, помогавшим ей держаться. Она понимала, что не имеет тех качеств, какие нужны, чтобы появиться на рекламах в полный разворот. Понимала и то, что ей никогда не удастся сфотографироваться в ожерелье от Картье. Она была красива, но в те времена красивые девушки были слишком обычным товаром в Нью-Йорке. Джонни вспомнил тот жаркий вечер, когда они разговаривали, сидя рядом на пожарной лестнице, — это было единственное место, где можно было уединиться. До них доносился шум ночного города. Ярко сияло манхеттенское небо — тускло-розовое отражение огней густонаселенного города. От Гудзона доносился слабый звук гудка парома Нью-Джерси. Он попросил Ирэн стать его женой. Девушка обратила к нему свое юное задумчивое лицо.

— Ты этого действительно хочешь, Джонни?

Это был единственный раз, когда она поставила под сомнение его любовь. С той поры и впредь она принимала ее и дарила взамен свою собственную. После свадьбы он обнаружил, что Ирэн была гораздо более нежной и мягкой, чем он предполагал, поражая иногда силой своей терпимости. Он думал теперь о ней с благодарностью и, по-новому глядя на Мору, понимал, что эта встреча на косогоре должна быть их единственной и последней встречей. Он повернулся на бок и зажмурился от боли и понимания этого.

И Мора, глядя вниз на маленькую долину, думала об американской девушке. Она понимала без его разъяснений, что их любовь должна была произрасти из самого окружения, какое их объединяло. Она посмотрела на небо, приветствуя стаю диких уток. Темным клином они плавно скользили в синеве. Мора следила за ними, пока они не скрылись, а потом повернулась к Джонни. Лицо его было спокойным, с него сошло выражение тревоги и напряжения. Она понимала его замешательство, но ничем не могла помочь. Она ощущала неполноценность любви, ее собственной любви, которая даже не имела силы проникнуть в его сердце и узнать его подлинные желания. Ей захотелось дотронуться до него рукой, пусть даже слегка, чтобы отвлечь Джонни от одиночества. Но рука осталась лежать неподвижно на ее коленях. Предвечерние тени соскользнули с противоположных склонов и теперь продвигались кверху. Вокруг деревьев и сельских домиков собиралась слабая синева. Здесь был счастливый мир и тесная связь, которую они ощущали, и безмятежность, которая была весьма далека от их необъяснимого томления друг к другу; противостоящая отчаянному смятению души Джонни. Когда перед их глазами разрастались слабые тени, они становились более одинокими друг с другом. Их уединение возрастало, как и взаимная отчужденность.

Мора встала первой, вглядываясь в темнеющие очертания вязов на фоне дальней вершины холма. Затем встал и Джонни, и скатал коврик. Они начали спускаться вниз.

VI

Уилла подвинула стул поближе к огню, который женщины разожгли, спасаясь от прохлады, принесенной ветром, поднявшимся от реки. Они сжигали запас сушняка, собранный Морой. Языки пламени были лиловыми и невероятно красивыми, напоминая зимний закат. Мора сидела на низкой скамеечке у ног Уиллы. Тепло огня слегка обжигало ее щеки, пока они не раскраснелись до непривычной яркости. Наблюдая за подругой, Уилла думала, чем была вызвана тень озабоченности на ее лице.

— Мне будет ужасно тебя не хватать, — сказала она. — Зима здесь такая долгая…

Мора быстро взглянула на нее и вновь потупила взгляд.

— Я знаю, — сказала она безжизненно. — Я сама никак не могу перестать думать о том, что случится со мной… со всеми нами до того, как я вернусь сюда снова.

Лицо Уиллы странно искривилось.

— Я бы не хотела, чтобы ты уезжала. Я не хочу, чтобы это было в последний раз. — Она придвинулась к Море.

Девушка шевельнулась.

— Уилла!

— Да?

— Вы счастливы здесь? Вы вполне счастливы?

— Почему ты спрашиваешь?

— Почему? — Мора неопределенно пожала плечами. — Я полагаю, мне интересно, не испытываете ли вы иногда чувства беспокойства и одиночества.

— Да, я счастлива. — Уилла говорила без ложного нажима, как будто не было нужды подчеркивать свои слова. — Я счастлива здесь. Как может быть иначе, когда я помню довоенное время? Стоит только вспомнить об ужасах и горестях тех лет. Я благодарю Бога за каждый прошедший день, когда ничего не случилось. Я благодарю Бога и за эту самую скуку.

Мора уловила слабое и неопределенное движение ее руки, словно она ощупала воздух перед собой в поисках нужных слов.

— Мне было интересно, как сложится наш брак? Я ведь не знала Джереми, когда он служил на подводных лодках и был пьян всякий раз, когда оставался на берегу. Бедный Джереми, кажется, он никогда не сознавал, что никто не будет презирать его за то, что он боялся… Имело значение только то, что он всегда возвращался на свою подводную лодку трезвым и делал то, что положено. Наш брак был заключен, когда все мы боялись и не были уверены в завтрашнем дне… Вполне естественно, что мы прилепились друг к другу в поисках покоя и надежды. Как справедливо это оказалось позже, когда больше не было опасности и неопределенности, ничем не надо было рисковать.

Ее лицо расслабилось и приняло выражение нежности.

— Джереми счастлив, я знаю это. Здесь ему хорошо, Мора, и, я думаю, он сознает это. Время от времени он посещает Ньюмаркет, проводит денек в Лондоне, и это предел его излишеств. Что касается меня, — она покачала головой, — я протираю бокалы и мою столы в баре. И никогда не мечтаю ни о чем другом.

Мора слушала, слегка помешивая угли кочергой. На короткий миг вспыхнуло разноцветное пламя и угасло снова. Всего лишь на мгновение она ощутила жгучую зависть к довольству, сквозившему в голосе Уиллы, к безмятежности в ее глазах. Но это было справедливо, подумала она, что Уилла получила от жизни счастье, потому что она не проявляла самодовольства или отсутствия великодушия, потому что она умела понимать, не задавая вопросов, и выражать сочувствие почти без слов.