Портрет мертвой натурщицы - Дарья Дезомбре

Маша кинула виноватый взгляд на парня, вздохнув, взяла тарелку с бутербродами и прошла за Петей к высокому столику.

Петя разлил шампанское, поднял бокал:

— Ну что, за встречу? За чудесный случай, снова сведший нас вместе, так сказать!

Маша отпила из бокала и со сладострастием откусила от бутерброда.

— Да ладно тебе, Петька, что ж в ней чудесного? В меру интеллигентные люди встретились в музее. Вот если бы мы с тобой столкнулись где-нибудь в рюмочной на вокзале, к примеру. Ты — в своем костюме за десять тысяч…

— А ты — в своей новой элегантной полицейской форме… — подхватил Петя.

— Кстати, — Маша положила в рот остаток бутерброда и чуть было по примеру Андрея не облизала пальцы — господи, как же она проголодалась! — У меня ее нет!

— Да ладно! — Петя откровенно веселился. — Не удостоили? А тебе бы пошел сизо-голубой.

— В цвет моего сизого носа, который сразу привлек бы твое внимание в рюмочной? — Они весело рассмеялись, как когда-то, дружно прогуливая пары в универе.

— Ох, Каравай! — Петя подлил ей еще шампанского. — Как же я по тебе соскучился!

— Ох, Осипов! — Маша отпила шампанского — по телу разлилось сытое тепло, и приятно покалывало в кончиках пальцев: божественная смесь колбасы и игристого после рабочего дня. — Не подлизывайся!

Но Петя вдруг посмотрел на нее со всей серьезностью, и Маша, склонив голову к плечу и подняв глаза на хрустальную люстру, решила сменить тему:

— Кстати, что ты думаешь о творчестве Энгра?

Петя нахмурился:

— Кого?

— Да ладно, Осипов, это художник, классик.

— Тот, что рисовал в основном дам, обнаженных и не очень?

— Вообще-то, любимец утонченной парижской публики, — с притворной строгостью заявила Маша. — Отличный портретист и знаменитый рисовальщик! Эти самые дамы к нему в очередь выстраивались!

— Так а я о чем? — развел руками Петя. — Одно другого не исключает. Только для меня, Каравай, все эти ребята — ну, я имею в виду живопись классическую — вариант, чуть хуже «Кодака».

— В смысле? — нахмурилась Маша.

— В том смысле, — интимно взял ее под локоть и повел в сторону зала Петя, — что даже у самых приличных дам в XIX веке не было приличного фотоаппарата. Поэтому, вместо того чтобы зайти по-простому в ванную, встать, понимаешь, перед зеркалом и сделать штук десять селфи на последнюю модель айфона, они выстраивались в очередь к таким, как Энгр. Та же фигня — с пейзажами. И разница между твоими художниками такая же, как между мыльницей и хорошей камерой с качественным объективом.

Будто в подтверждение его слов зазвонил третий звонок.

— У тебя, — наставительно сказала Маша, усаживаясь в кресло в шестом ряду партера, — очень ограниченный взгляд на искусство.

— Ограниченный — не значит неверный, — парировал Петя. — И заметь: чем больше совершенствуется фотография, тем хуже рисуют наши современники. Отражение реальности теперь не востребовано: достаточно просто нажать на кнопку мобильника.

— А что востребовано? — невольно заинтересовалась Маша.

— Эмоция, — пожал плечами Петя. — Элементарная эмоция. А ее может вызвать и просто цветовое пятно. Или музыка — поэтому мы сюда и пришли!

— Это не просто музыка, — сказала Маша, присоединившись к аплодисментам, поскольку оркестр уже вышел на сцену. — Это Бетховен. И вот скажи мне, почему тогда, несмотря на востребованность эмоции, Бетховен в наши дни мало кому нужен?

— А это оттого, — ответил Петя, — что большинство умудряется получать свои эмоции от песен «Виагры». Кому сейчас нужен Бетховен?

— Мне. — Маша бросила на него чуть рассерженный взгляд и повернулась к сцене.

— Я помню, — сказал Петя просто.

Он

На этот раз все прошло совсем гладко. Он приноровился, и удовольствие от конвульсий и тяжести тела не то что стало привычным: нет, адреналин был тот же, но он заранее предвкушал конечный миг, когда жертва слабела в его руках, становилась окончательно мягкой и податливой.

Шелковый шнурок, который он использовал для этой цели, был идеален. Он говорил, что должен переодеть ее в новый костюм для позирования, сажал бедняжку перед зеркалом, накидывал шнурок на шею — будто часть экзотического перформанса… А дальше — резко смыкал руки, поднимая их чуть вверх. Зеркало являлось частью ритуала. Большое, под два метра в высоту, в псевдобарочных завитках на раме, оно стояло, чуть откинувшись на крепкой ножке. Всем этим девочкам нравилось в него глядеться — в его отражении была завораживающая глубина, преображающая их примитивное существо. Поэтому он и не отказывал им в таком удовольствии перед самым концом. И вместе с ними ловил последние мгновения никчемной жизни, приоткрывавшие завесу над их истинным началом: выпученные глаза, звериный оскал и хрипы. Они хватались за его руки, пытаясь отвести их от себя, сучили ногами, грозясь опрокинуть зеркало.

Но он все обычно предусматривал: на руки надевал перчатки для мытья посуды из грубого латекса, а зеркало ставил в точности на полметра за пределами досягаемости бьющихся в агонии ног.

Сразу после действа ему становилось нехорошо. Он скидывал бездыханную барышню с колен и шел чуть-чуть подышать свежим воздухом. Бывало и так, что, прогуливаясь, он раскланивался со своими коллегами, поддерживая с ними светскую беседу про погоду: хорошую или плохую — по обстоятельствам. Иногда они обсуждали насущные дела, и он полностью абстрагировался от мертвого тела, лежащего совсем рядом. Две его жизни шли параллельными прямыми, как и положено по математическим аксиомам — не пересекаясь.

Несколькими часами позже он возвращался обратно — но не сразу к телу, нет. Он доставал большую картонную папку, развязывал тряпичную тесьму. Вдумчиво просматривал уже знакомые наизусть рисунки и выбирал — с каким из них готов расстаться на этот раз. Все они были хороши, каждого было жаль. Но он заставлял себя сделать выбор. Это была его личная жертва — прощальный подарок той, что лежала лицом в пол перед старым зеркалом.

Дальше — проще. Уже подготовленный кусок строительного полиэтилена: обернуть и заклеить скотчем. Потом, для маскировки, он закатывал тело в ковер. И все — можно уже выносить жертву по месту жительства: в отдельной тумбочке в подвале у него хранились аккуратно развешенные на гвоздиках ключи от всех девочкиных квартир, с собственноручно им приклеенной биркой с адресом.

Прежде чем вытащить труп, он всегда делал «круг предусмотрительности» — как сам это называл. И только уверившись, что никого нет поблизости, вытаскивал тяжелехонький сверток. Сегодня, однако, вышла накладка: на скамейке недалеко от выхода сидела парочка и взасос целовалась. Он поглядел на часы: десять вечера. Можно, конечно, парочку шугануть, но это будет лишний и совершенно не оправданный риск.

«В подвале сейчас холоднее, чем на улице, — размышлял он. — За пару дней с телом ничего не случится». Он просто вывезет его позже и без приключений.

Маша

Мацуев вышел на сцену, коротко поклонился и, отмахнув привычным жестом концертирующего музыканта фалды классического фрака, сел за рояль.

Будто принесенные порывом ветра, грянули первые аккорды «Аппассионаты». И Маша почти физически почувствовала проходящую по клавишам дрожь. Замерев, она слушала Бетховена, но постепенно, параллельно музыке, в голове зазвучали мысли, и они двигались по кругу в связи с недавним диалогом…

Кому нужен сейчас Бетховен? А кому в современной Москве может быть нужен Энгр? Да в такой степени, чтобы убивать и оформлять место преступления его же рисунками более чем вековой давности? И еще что-то зацепило ее в словах Пети про фотографию, заменившую классическую живопись. Она пыталась отвлечься, вслушиваясь в волшебные бетховенские аккорды. Но перед глазами вставали «Турецкие бани», лица убитых девушек, вновь лица наложниц с картины… Маша вдруг широко распахнула глаза. Посмотрела прямо перед собой, уже не слыша музыки. Ей надо это проверить! Сейчас же!

Вскочив в паузе, когда благодарная публика только заносила ладони для бурных аплодисментов, она прошептала путаные извинения ошеломленному Пете и стала пробираться к выходу.

Он

Он не сразу рассказал матери — отец уже стал подуспокаиваться. В тот злосчастный вечер, заметив сына в ванной, он за ухо вывел его в коридор и дальше — в детскую. Толкнул внутрь и закрыл дверь на защелку снаружи. Мальчик забился в угол между столом и шкафом, сел на пол и ждал, пока за дверью не послышались голоса: смущенный девичий и снисходительный папин. Хлопнула входная дверь. Но отец так к нему и не зашел. Он сидел в темноте и ждал маму. Но даже когда та пришла, не смог объяснить ничего внятно по поводу своего бледного вида и дрожащих губ.

— Отстань от него, — сказал за столом отец, сменивший один мокрый шелковый халат на другой — сухой, но тоже шелковый. — Устал в школе. С учительницей повздорил, с мальчишками подрался, мало ли? — И он, продолжая смотреть в газету «Правда», перевернул большую шуршащую страницу.