Строчка до Луны и обратно - Владимир Добряков

— А и то — хоть к венцу молодцу!

Сказал, и как-то сразу поник, пригорюнился.

— Что такое? — спросила мама.

— Глаша вспомнилась, — вздохнул дед. — Один приехал. В костюм обрядился… Вот живу — дважды раненный, контуженный, с осколком немецкой мины, а Глаша…

— Не надо, отец, — грустно сказала мама. — Сколько на роду написано человеку жить, столько и живет…

Спал дед в одной комнате со мной. Проснулся рано. Я глаза открыл, а он — в дверях уже.

— Спи, — сказал мне. — Пойду квартиру досматривать.

Все-таки отыскал дед в нашем хозяйстве серьезнейший недостаток — нет погреба.

— Ничего, — сказал отец, — в этом есть и своя польза. Торговля стала живей поворачиваться. Сейчас в магазине и приличную картошку почти всегда купишь, и капуста хорошая. Моченые яблоки. Зиму перебились.

— Зато какой у нас, дедушка, балкон! — снова похвасталась Наташка. — Посмотри! — И открыла дверь.

— Знатно, — похвалил дед. — Будто корабль это. А мы, как на палубе. В сорок втором довелось мне, пехоте, транспорт из Мурманска сопровождать. Тоже стоишь, а море — глазом не охватишь… А это что за посудина привязана? — неожиданно сказал дед, посмотрев на ведерко с цыплятами.

Отец, стоявший сзади, многозначительно усмехнулся:

— Насколько я понимаю, это — филиал местного почтового отделения. Пресс-центр, так сказать. Петя, сын, можешь внести ясность?

— Алексей, перестань! — сердито сказала мама. — Идемте, завтракать будем.

Дед, видно, что-то усек, положил руку мне на плечо, еще и по спине похлопал:

— Гляди орлом, Петруха!.. А хорошо тут у вас, — сказал он и посмотрел на далекий синий лес, на голубую полосу реки, протекавшую километрах в трех отсюда, перед лесом. — Далеко видно.

— Сначала на девятом этаже предлагали квартиру, — сказал отец. — Еще бы лучше вид был. Да мы отказались.

— И верно сделали, — одобрил дед. — Куда это, под самые небеса! Оно, поближе к матушке-земле, — надежней. Зачем девятый? Разве что в дали далекие поглядеть.

— А можно посмотреть с крыши, — сказал я. — Чердак в нашем подъезде открыт. Мы с ребятами лазали. Там лестница железная. Подняться…

— Мне в аккурат по чердакам лазить! — засмеялся дед.

Быстро промелькнули шумные выходные дни, а в понедельник мы с дедом остались вдвоем. Позавтракали, вышел дед на балкон, и вдруг показывает на ведерко:

— Глянь — никак яички снесла какая-то курочка?

Я посмотрел — два шоколадных трюфеля! И листок внизу.

И дед увидел листок. Подмигнул мне:

— Почитай, почитай, я пока воды напьюсь.

Он ушел, даже дверь за собой притворил. А у меня, кажется, руки дрожали, когда разворачивал бумагу.

Но ничего такого особенного в записке не было. «Привет свободному гражданину Петру Доброхотову! Это я, Таня. Просто сообщаю о себе, что я жива и здорова. Чего и тебе желаю».

Я вошел в комнату. Дед, рассматривая за стеклом шкафа чайный сервиз, на меня не взглянул. Но я понимал: ничего не сказать деду нельзя. Просто глупо — не сказать. Будто не доверяю ему, будто он чужой. Да если по правде, то с дедом мы больше всего друзья. Маме, отцу не скажу, а деду как раз и можно.

— Съедим по яичку? — сказал я и, развернув конфету, подал деду.

Он сначала понюхал и отчего-то усмехнулся, качнул головой.

— Такие же… Немецкого офицера, помню, в блиндаже прихватили. Цельный ящик нашли у него таких вот. — Дед откусил конфету, пожевал. — Шоколад. Такие же.

— Вкусные, — откусив от своей конфеты, сказал я и, как бы между прочим, добавил: — Девчонка снизу прислала. — Но дед опять ничего не сказал, и я тогда еще добавил: — Приехала недавно, и вот… вроде подружились.

— Что ж, хорошее дело, — обронил дед.

— Красивая она, — сказал я печально.

— Так еще лучше, что красивая.

— Она очень красивая. — Это у меня вышло еще печальнее.

— Не смотрит, что ль, загордилась? — спросил дед.

— Наоборот. Конфеты, видишь, прислала. Привет мне передала, здоровья желает.

— Никак что-то, Петруха, в голову не возьму, — удивился дед. — Отчего нос-то повесил? Орлом гляди!.. Да я бы… Эх, годочков пятьдесят соскоблить бы… Ну рассказывай, чего у тебя приключилось?

Я лишь плечами пожал.

— Чего рассказывать? Красивая она. Даже страшно.

— А ты не робей, шустряк-воробей! Чем сам-то плох! Глянь на себя — молодец, гвардейской стати! Весь в меня. А я, Петушок, без вранья скажу: орлом я был! Девки глазами ели. А я не на всякую еще и посмотрю. С разбором. А почему все? Цену знал себе. Вот и ты — гляди орлом-беркутом!

Но, видно, совсем не был я сейчас похож на орла и беркута. Дед нахмурился, доел конфету. Вздохнул.

— Посмотреть бы, что ль, на кралю твою красы неписуемой… Где она живет, внизу?

— Под нами как раз.

— Так пойду, гляну тогда, — сказал дед.

— Что ты! — испугался я. — Тебя же не знает никто!

— Узнают. Какие такие церемонии! Соседи ведь. Это бы я в деревне так, в своем доме сидел, носа не казал! Да меня всякая курица еще издаля признает… Скажи-ка лучше, спички у нас есть?

— Есть, — ответил я. — А тебе зачем?

Дед одернул перед зеркалом пиджак.

— Нету у нас, Петруха, в доме спичек! Понял? Последний коробок вышел. Понял?.. Значит, дверь, как и наша? Ладно, пойду спички одалживать.

Я думал: дед постучится, спросит спички, на Таню взглянет и вернется. Ничего подобного. Полчаса прошло — нет деда. А я в передней стоял, весь извелся. Потом слышу: дверь внизу захлопнулась. И шаги по лестнице. Я открыл дверь — дед! Входит, смотрит победно, коробок спичек подает.

— Ну что? — спросил я. — Видел?

— Плохие твои дела.

— Почему?

— Опять не соврал ты, — вздохнул дед. — А можно сказать, что и недоврал. Уж до того хороша — и не видывал лучше. На что мне, пню замшелому, и то петушком кукарекнуть хотелось.

— Говорил же тебе, — вслед за дедом вздохнул и я. — А почему так долго сидел?

— Так соседи же! Тары-бары, сухие амбары! Бабка у нее шустрая.

— Она же глухая.

— Сам ты глухой, — сказал дед. — Все она понимает. Я — про деревню ей, то-се, а она кое-что про свою жизнь… Ах, голова дырявая, забыл! Ждет ведь она тебя!

— Кто?

— Татьяна. За хлебом собралась идти. Хотела записку тебе писать, да я сказал, что и так передам. Сходи, тоже купишь чего там надо. Торт купи. Деньги, вот они. — Дед достал бумажник, подал три рубля. — Ну, чего ты, будто замерз? Татьяна уже собралась. Сумку взяла.

— Да есть у нас хлеб.

— А я толкую про торт! — Дед вроде и осердился даже. — Вот еще рублевка, не хватит вдруг. Тоже возьми сумку.

— Она что, внизу будет ждать? — спросил я.

— Петруха, ты, часом, не поглупел? Мне, что ль, заместо тебя идти! Девчонка красы неписуемой ждет его, а он… Пойдешь мимо — в дверь и стукни. Ждет. Бегом беги…

Может быть, Таня, как и я, стояла в передней, слушала шаги на лестнице? Только я поднял руку — постучать, дверь и открылась.

— Здравствуй! — приветливо сказала Таня. — Пойдем?

В кабине лифта она весело рассмеялась:

— Дедушка такой юморист у тебя! Рассказывал, как он был мальчишкой, и бык на дерево его загнал.

И мне удобнее всего было говорить о деде. Так, разговаривая, смеясь, и в магазин пришли.

Пока я в очереди за тортом стоял, а Таня хлеб покупала, на улице снова дождик небольшой собрался. Тротуар заблестел.

Таня достала из сумки складной зонтик. Она раскрыла его и подняла вверх, улыбнулась:

— Будет наша общая крыша.

— Не надо, — смутился я. — Держи над собой. Да и какой это дождь! Пугает только.

— Нет, — сказала Таня. — Ты же понесешь сумки.

Хлеба в ее сумке было совсем ерунда — и сама могла бы на мизинце унести. Но пришлось нести мне. Та же самая сумка. С тигром. А в другой руке — торт.

Настроение у меня сразу упало. А тут еще Таня стала деда критиковать:

— Рассказывает он интересно, только речь у него очень засоренная. Много неправильных слов употребляет. В городе так уже не говорят.

— И плохо, что не говорят, — сказал я.

— Почему ты так считаешь?

— Если бы дед говорил как все, правильно, то, может, его и слушать было бы не так интересно.

— У тебя плохое настроение? — спросила Таня и внимательно посмотрела на меня.

А я смотреть на нее боялся. Когда смотришь на нее, вся воля куда-то пропадает и сам не свой становишься.

— Почему, — глядя под ноги, сказал я, — обыкновенное настроение.

— Ну хорошо, не будем ссориться. Не будем? Ведь ты не хочешь ссориться? — спросила она и взяла меня за руку, пониже локтя. — Конечно, зачем нам ссориться.

Мы прошли шагов пятнадцать, а Таня мою руку все не отпускала. Это ей было не совсем удобно — в левой руке она держала зонтик, старательно прикрывала меня от мелкого дождика. А я почти задыхался — рука ее была маленькая, теплая, нежная. Но вдруг я подумал: а не специально ли она не хочет отпускать мою руку? Это я подумал, когда увидел, что навстречу шло трое девчонок из нашего дома. Таня даже приветливо кивнула им.