Шоко Лад и Я - Мария Бомон

— Ну да ладно, Эми, — сказала мама, бросая окурки в корзину для мусора, — так что ты там говорила про статью в «Мейл»?

— О, ничего… Я думала, возможно, завтра напечатают интервью с Эндрю Ллойдом Вебером.

Мама ненавидит любую современную музыку, отличающуюся от музыки Элгара, исключение она сделала только для Ллойда Вебера. Он пишет правильные песенки о приятных вещах — вроде кошечек и Иисуса Христа… А еще об отвратительных обезображенных призраках. К тому же он, разумеется, консерватор.

— Хорошо, — сказала она, — хотя бы будет чем утешиться, когда твой отец снова проигнорирует меня за завтраком… Конечно, если он вообще соизволит вернуться домой.

— Папа не ночует дома? — удивленно пробормотала я.

— Пока приходит, но это лишь вопрос времени.

— Мам, не волнуйся, я поговорю с ним.

Раздался звонок в дверь, заставивший нас обеих подпрыгнуть.

— Кто это может быть? — требовательно поинтересовалась мама, которую ужаснула сама мысль, будто я пригласила гостей в столь поздний час. Ведь на часах уже девять пятнадцать. Возможно, она успела представить себе, что члены местной банды «Ангелы ада» явились изнасиловать и ограбить нас.

Я тоже была немного встревожена, но по другой причине. А что, если ко мне явилась проклятая журналистка из «Мейл»? Осторожно прокравшись к открытому окну, я выглянула наружу.

Что, черт возьми, он тут делает?

«Он» — это Энт, я не видела его уже больше двух лет. Конечно, я удивлена и приятно взволнована, но что, черт возьми, все-таки происходит? Энт должен быть в Нью-Йорке, а он сейчас стоит перед входной дверью с вещевым мешком. До чего же усталый и взъерошенный! К тому же из-за узких кожаных брюк, почти белоснежной рубашки в мелкий рисунок и усов, которых я у него раньше не видела, он стал еще больше похож на гомосексуалиста.

Проклятие! Кроме курения и самого большого секрета в мире, есть еще одна вещь, о которой я так и не рассказала маме: Энтони Хаббард, мой лучший друг с тех пор, как мне исполнилось четыре года, — гомосексуалист. Вряд ли мама смирится с моей любовью к сигаретам, и разве можно признаться ей в чем-то похуже?

Впрочем, Энт мог бы выбрать для визита и более подходящее время.

— Кто там? — поинтересовалась мама.

— Энтони, — ответила я.

— Я полагала, он в Америке, принимает посвящение в духовный сан.

Два с половиной года назад, когда Энт эмигрировал в Америку, мама поинтересовалась, что тот собирается делать в Нью-Йорке. Вместо того чтобы ответить «Он переспит с любым парнем, который согласится снять штаны», я заявила:

— Он собирается поступать в семинарию.

Отчасти это было правдой, ведь Энт действительно регулярно посещал семинарию. Просто я сказала не все: «Семинария» — так назывался ночной гей-клуб.

Мама всегда настороженно относилась к нашей дружбе. В том числе из-за представления о католиках как подлых интриганах, решивших устроить заговор, низвергнуть королеву и посадить на престол испанского короля. Но главная причина заключается в следующем: она не может поверить, что мужчина способен дружить с девушкой без всяких задних мыслей, поскольку, по мнению мамы, в какой-то момент непременно сработает инстинкт. Всякий раз, когда мы поднимались в мою комнату послушать новый диск, мама начинала волноваться: а вдруг я спущусь уже беременной? Я спокойно относилась к ее опасениям, все-таки это лучше ее предположения о том, что я могу подцепить какую-нибудь заразу вроде СПИДа (каждому, кто был готов ее выслушать, она говорила, будто подобной болезнью можно заразиться, просто живя в одном доме с гомосексуалистом).

По этой же самой причине я никогда не рассказывала маме, что Энт преступил законы природы. Он же, в свою очередь, помогал мне и никогда не откровенничал с моей матерью о своих сексуальных предпочтениях. Да, иногда по сравнению с ним и Джулиан Клэри[10] показался бы сержантом-мачо из элитной команды специальной авиационной службы. Но в обществе мамы он всегда старался вести себя пристойно.

Одного взгляда на Энта было достаточно, чтобы понять: поездка в Нью-Йорк определенно повлекла за собой некоторые перемены, и не столько в его сексуальных предпочтениях, сколько в манере одеваться.

— Ты оставишь его на улице? — спросила мама, пока я смотрела на Энта из окна. Я подошла к домофону, сделала глубокий вдох и нажала на кнопку.

— Энт, что ты тут делаешь?

— Ужасные проблемы, детка…

Боже, что за день сегодня!..

— Тебе придется впустить меня.

— Э-э… заходи… Мама здесь, — сказала я беззаботно, мысленно молясь, чтобы Энт прочитал между строк.

Возможно, поднимаясь по лестнице, он догадается каким-нибудь чудесным образом сменить гардероб. А также побриться.

Конечно же, мой приятель не сделал ни того ни другого.

Я открыла дверь и увидела его, давно потерянного седьмого участника группы «Виллидж персон»[11]. Энт заключил меня в такие крепкие объятия, что я чуть не задохнулась.

— Как я рад тебя видеть, Эми, — вздохнул он с облегчением. Потом глянул через мое плечо на маму и сказал: — Здравствуйте, миссис Бикерстафф, как поживаете?

— Сам знаешь, Энтони, — сказала она, выделяя букву «т» и произнося его имя именно в той манере, которая его ужасно бесила. — Пробиваемся понемногу. А как ты? Взял у Бога выходной?

Я напряглась, услышав ее вопрос. Хорошо бы Энт не только вспомнил о моей маленькой хитрости, но и по-прежнему любил меня настолько, чтобы немного подыграть.

— Никто не может взять у Господа нашего выходной, миссис Бикерстафф. И за три тысячи миль от семинарии Он всегда рядом.

Я расслабилась.

— А как же твои занятия? — продолжила мама, неодобрительно изучая одежду Энта.

Скорее всего, его внешний вид послужил подтверждением, что не зря мама с таким недоверием относится к католикам. В конце концов, Елизавета I могла бы поработать получше и подвергнуть их еще большим гонениям, вплоть до полного уничтожения.

— С ними все в порядке, спасибо, — ответил Энт, — на днях провел первую исповедь. Пикантные признания, должен вам сказать. Один педофил…

— Мама, — взвизгнула я, — только посмотри, сколько времени. Разве тебе не пора домой?

— Ну, вообще-то я не спешу, раз твой папа снова работает допоздна… Хотя, пожалуй, лучше оставить вас наедине. Пообщайтесь, наверстайте упущенное.

Мама собралась уходить, и я пошла проводить ее до входной двери. Когда мы проходили мимо квартиры на первом этаже, она остановилась и прислушалась к музыке, все еще доносившейся из-за дверей. Я похолодела, ожидая от нее активных действий: вот сейчас она прошествует к двери, начнет барабанить по ней, а потом потребует немедленно выключить ужасный «бум-бум» и поставить «Времена года» Вивальди. Это обернется катастрофой, ведь дверь откроет вовсе не Мэри, а два обколотых тусовщика, которым, собственно, и принадлежит эта квартира. Но мама ничего такого не сделала, она просто покачала головой и ушла. От миссис Бикерстафф осталась лишь оболочка, выглядящая как Эдвина Кюрри. И что, черт возьми, означает подобная перемена?