Серия "Афган. Чечня, Локальные войны-2". Компиляция. Книги 1-28 (СИ) - Пиков Николай Ильич

Но ничего этого Плотников не знает. У него нет времени останавливать кровь во втором участке поражения, и он не представляет, что тот может быть таким серьезным. Взводный думает, что сейчас главное — быстрее отправить Гришина в госпиталь. «Вертушки» уже вызваны. Он с бойцами первого взвода подхватывает плащ-палатку с затихшим уже под воздействием вколотого промедола Гришиным, и они тащат ее на какой-то соседний холм, где должна сесть «восьмерка» — там уже распускаются оранжевые дымы…

Только вернувшись с операции, мы узнаем, что Гену не довезли до госпиталя — потеря крови была слишком большой, жгут оказался бесполезным…

Потом я много раз убеждался, как много может значить один шаг, одна секунда, одно инстинктивное движение. Но в тот день это было впервые — Гена наступил туда, куда собирался ступить я. Наступил спустя секунды после меня. А ведь это могла быть МОЯ мина…

Впрочем, эти мысли придут потом, намного позже — даже, наверное, не в Афгане. Там я вряд ли успевал задумываться, хотя судьба преподнесет мне еще много таких поводов. Причем, к сожалению, очень скоро.

И вот после горячечной суеты наступает неожиданно резкая тишина. Все это время я стою неподвижно, и никто не обращает на меня внимания. Пытаюсь сделать шаг, ноги слушаются плохо. Тут я уже начинаю чувствовать и то, как ноет в нескольких местах лицо — на ощупь кажется, что оно все покрылось волдырями. Но я по инерции продолжаю брести вперед — на холме еще царит некоторое замешательство, усиливаемое подавленностью от случившегося.

«Зеленые» поднимаются и уходят вперед, мы же пока остаемся. Наши уселись, кто где стоял, и используют возникшую паузу для неожиданного отдыха.

Я добредаю до вершины холма и обнаруживаю там какое-то углубление, перекрытое подобием досок, — что-то типа лаза в блиндаж. В своем сомнамбулическом состоянии зачем-то прусь к нему и уже собираюсь туда спуститься. В последний момент меня окликает Мордвин:

— Пингвин, чего ты шаришься, не лазь тут. Саперы пусть все осмотрят.

Я послушно сажусь на самом краю ямы. Вскоре подходят саперы, прощупывают дно углубления и выковыривают оттуда еще две самопальные противопехотки…[10]

За последние полчаса судьба уберегает меня второй раз. На сей раз, к счастью, не такой дорогой ценой, как с Гришиным. Мордвина мой ангел-хранитель оставил целым.

Когда начинаем движение и проходим метров пятнадцать, кто-то замечает в стороне от тропы непонятный предмет. При ближайшем рассмотрении это оказывается полураспоротый сапог с остатками ноги выше колена. Все, что осталось от Гены Гришина…

Поднявший жуткую находку застывает в сомнении, что делать — нести бессмысленно, бросить не поднимается рука… Из оцепенения его выводит голос ротного: «Какого хера опять встали, вперед, вторая рота!»

В голове опять загудело. Чмырь обработал мне раны, часть замазал йодом, и теперь моя забинтованная голова уже не выглядит столь по-дурацки. Потом мы долго плутаем и, как я понял по радиообмену взводного, упорно карабкаемся на какую-то гору, которую нам нужно было бы обойти понизу. Все сливается в один сплошной ритм движения: гул в голове, ноющее лицо, тяжесть РД, продолжающие натирать ноги портянки.

Следующие несколько дней помню очень смутно, как один бесконечный день, в котором вспышками выделяются какие-то события. Вся эта операция, «первый Алихейль», разделилась на ДО и ПОСЛЕ Гришина.

Уже потом, дома, когда снова и снова в моих снах Гена будет нечеловеческим голосом кричать: «Убейте, убейте меня!» — я пойму, что на ДО и ПОСЛЕ Гришина разделилась в тот день, в декабре 84-го, вся моя жизнь.

Замполит

(9 декабря 1984 года, Нарай — Алихейль)

После подрыва Гришина мы застряли где-то на час. Судя по тому, как попер вперед наш ротный Рекс, командование не особо взволновала причина нашей задержки — им важно было выполнение задачи.

После этого вынужденного привала нас опять поднимают.

«Приготовиться к движению, рота!» — своим резким зычным голосом орет Пикунов.

И мы опять куда-то бредем, опять не понимая куда. Чередующиеся подъемы и спуски слились в одно бесконечное движение. Которое никогда, кажется, не прекратится и которое происходит уже как бы помимо тебя.

Вот если б еще кто РД за меня потащил…

Но через какое-то время мы все же спускаемся в долинку между горами. Здесь течет какой-то арык. От одного взгляда на бурлящую воду становится холодно.

Теперь мы идем по раскисшей земле, периодически спотыкаясь и поскальзываясь под весом снаряжения. Спустя некоторое время начинаю обращать внимание на странные звуки. Ни птиц, ни насекомых здесь представить невозможно, но иначе как свистом этот звук не назовещь. Через какое-то время прислушиваюсь и понимаю, что это свистят вокруг пули. Но свистят как-то отрывочно, словно на излете.

Видимо, это же слышат и наши отцы-командиры, и мы сбиваемся в кучу за какой-то сопкой. Как им удалось определить направление, откуда ведется стрельба, — не знаю, но свист вокруг временно прекращается. Потом мы снова начинаем идти, свист периодически возобновляется, но на него уже никто не реагирует.

Отупение от усталости такое, что мысль о свистящих пулях уступает место надежде на ожидающий рано или поздно впереди привал. Проходим мимо странных сооружений — круглые башни, похожие на крепостные, разбросаны тут и там на вершинах холмов. Людей не видно, но ощущение, что за нами все время кто-то наблюдает. Кто-то очень недобрый. Такой же холодный, как вода в этом арыке, и скользкий, как земля у нас под ногами.

Про такое говорят «воздух пропитан тревогой». Но с тревогой мы потом разберемся — сейчас главное, чтобы хватило воздуха.

Мы когда-нибудь остановимся? Когда-нибудь куда-нибудь придем?!

Пока пересекаем эту долинку, начинает смеркаться. К счастью, высоких гор поблизости не видно, так что есть надежда, что переть по горам в темноте не придется. Наконец начинаем вновь карабкаться на какие-то пригорки. На вершине одного из них стоят ротный с замкомроты Васей Парамоновым и распределяют нас по оставшимся то ли от «духов», то ли от «зеленых» окопам.

Окопы — это, конечно, громко сказано. Так — ямы на двух-трех человек, глубиной чуть выше пояса. Но в горах и такое будешь полдня долбить, так что, считай, повезло нам с ночлегом. А мы все очень надеемся, что это остановка именно с этой целью.

После случившегося на горе, где подорвался Гришин, мы держимся вместе с Мордвином. С ним и попадаем в очередной, проверенный саперами окоп. Нам повезло — он всего метрах в двух-трех вниз по склону от того места, где толпится основная часть наших.

Только успеваем дойти до своего нового «дома», как раздается жуткий взрыв. Мы кубарем скатываемся в яму, сверху на нас валится еще и непонятным образом оказавшийся здесь боец разведроты с эсвэдэшкой.[11] Пережидаем несколько секунд после взрыва, потом осторожно высовываемся с автоматами на изготовку. Разведчик в прицел «СВД» рассматривает поросший лесом склон горы напротив. Ни стрельбы, ни новых взрывов не слышно. Стоявшие наверху, которым пришлось падать прямо в грязь, поднимаются, ошалело оглядываясь: «Что это было?»

Ротный опомнился первым: «Командирам взводов проверить личный состав!»

Взводные начинают перекличку. Судя по отзывам, все наши целы. А после такого взрыва, казалось, полроты не досчитаемся…

Так и не поняв, что случилось, начинаем с Мордвином оборудовать место для ночевки. Для нас это сейчас самое актуальное — со взрывом и его последствиями разберутся кому положено.

Мы затягиваем яму сверху одной плащ-палаткой, а другую бросаем на дно. На нее броники — это постель. В голову — РД. Все, походная постель готова.

Кто бы мне сказал, чуть больше полугода назад, в Москве, что я буду спать зимой в горах, на голой земле, подстелив под себя бронежилет, а под голову поставив РД… Да что в Москве — даже не самая комфортная армейская койка кажется сейчас олицетворением роскоши и комфорта. Но самое удивительное и поразительное даже не это. А то, что это походное ложе для каждого из нас сейчас в сотни раз вожделеннее любой роскошной перины! Потому что, на чем спать, для нас, проживших сегодняшний бесконечный день, уже не важно. Нам бы только закрыть глаза, только бы отключиться хоть ненадолго. Этого жаждет и гудящее от усталости тело, и контуженный обилием эмоций и событий мозг.