Почти цивилизованный Восток (СИ) - Лесина Екатерина

Эдди тогда еще понял, что этим двоим он не нужен.

И предложил съехать.

Кажется, все только обрадовались…

…но от слова он не отступится. Правда, искать в отеле больше нечего. Нет, его пустят, вне всякий сомнений. И люкс этот клятвенно пообещали оставить за Эдди. Хотя бы на пару месяцев.

Впрочем, вновь же смысла в том было немного.

Матушка медленно шла по дорожке, выложенной белым камнем. За ней, в паре шагов, следовал мальчишка, который теперь старательно делал вид, что с Эдди не знаком. Совершенно.

Плевать.

Диксон выправил документы. Правда, мальчишку забрал. Увез куда-то, но к вечеру вернул, целого и раздраженного донельзя. Матушка потом еще выговаривала, что нельзя так с ребенком. А ребенок кивал, щурясь, что, мол, и вправду нельзя.

Хитрый он.

Но Эдди видит, что творится в этой серой башке.

Слева поднимались кусты, как и справа. Были они лохматы, но в темных космах поблескивали белые звездочки цветов. Пахло… садом и пахло. Влажным. Живым. И он, подбираясь к самому дому, склонял длинные ветви над камнем, словно пытался дотянуться.

И не дотягивался.

Сам дом, пожалуй, походил сразу на все местные дома. Лестница. Статуи у основания. Колонны. Портик. Стены из красного кирпича и узкие стрельчатые окна. Однако как ни странно, здесь было спокойно.

- Госпожа, - матушку встречал старик в темном костюме. – Мы рады вашему возвращению.

Он поклонился, и поклон этот был полон сдержанного достоинства.

- И я рада, Томас. Если бы ты знал, как я рада… - матушка выдохнула и оглянулась. – Это мой сын.

- Добро пожаловать, господин…

- Эдди.

- Элайя, - мягко поправила матушка. – И мой воспитанник.

Она положила руку на плечо сиу, и тот чуть склонил голову.

- Комнаты готовы?

- Несомненно. Чаю, госпожа?

- Чаю. И… на кухне Нора?

- Её внучка. Но готовит не хуже.

- Тогда буду рада. Эдди?

- Да, матушка.

- Пусть подают в бирюзовую гостиную. Дом…

- Сохранили в первозданном виде, госпожа. Однако кое-где все же нужен будет ремонт.

- Я этим займусь.

В доме пахло цветами и еще чистотой, и запах этот тонкий щекотал ноздри. Хотелось чихать и еще спрятаться куда-нибудь. Не то, чтобы на Эдди глазели. Нет. Дом был пуст.

И с прислугой надо бы что-то решать.

И…

- Сегодня я буду занята, - матушка устроилась в кресле у окна, выходившего в сад. – Пришла пора писем. Сколько ни откладывай… и да, гардероб. Будь добр появиться вечером. Тебе тоже нужно обновить гардероб.

Вот уж без чего Эдди точно обошелся бы.

- Представление, дорогой, - матушка понимала его без слов. – Чуть больше недели осталось. А это мало. Очень и очень мало… мой брат желает видеть тебя при дворе.

- Не было печали, - буркнул Эдди.

А матушка хихикнула как-то совсем по-девичьи…

- Я думаю, он хочет не только Милли представить, но и тебя… боже, я должна это видеть. Должна…

Эдди вздохнул.

И… не стоит огорчать матушку. Тем паче, что улыбка на губах её поблекла. Чашка из какого-то странного полупрозрачного стекла вернулась на блюдце. А она сказала:

- Иди. И ни о чем не беспокойся. А я займусь письмами… но к девяти чтобы был дома!

Эдди снова вздохнул.

И пообещал:

- Буду.

Только показалось, что матушка не услышала. Она сидела, глядя на цветы там, за стеклом. На темную зелень сада, на ограду, что виднелась где-то вдалеке, тонкая, почти растворившаяся в близких сумерках. О чем думала?

Эдди понятия не имел. Он встретился взглядом с мальчишкой и тот кивнул, устраиваясь на полу у ног матушки. Надо же… и на него она влияет. Но и хорошо.

Сиу присмотрит.

Шлейф раздражал.

Нет, не только он.

Все раздражало. Две недели походки и приседаний, которые я вынесла разве что чудом. И ведь не скажешь, что леди Диксон была столь уж придирчива, просто…

…просто поездки во дворец.

Занятия.

Эва, которая кусает губы и нервничает, кажется, едва ли не больше моего. Её сестрица, притворяющаяся равнодушной, но при этом не упускающая случая отпустить шпильку. Причем доставалось всем, а Эве едва ли не больше прочих.

Тонконогий помощник церемониймейстера в дурацком наряде, чем-то напоминающем наряды тех, кто прислуживал на аукционе. Разве что не черный.

Нет.

Ярко-золотые чулки. И бирюзовые короткие брюки. Кружево, кружево и снова золото, на сей раз камзола. Визгливый голос…

- Леди, снова пробуем… представьте себе… двигаемся, не стоим на месте, любезнейшие… такое ощущение, что вас на улице подобрали! Где врожденная грация…

В какой-то момент появилось острое желание сбежать.

А не сбежала я исключительно из врожденного упрямства. И вредности. И… и, кажется, желания доказать всем им, а особенно этому надушенному напомаженному типу, что я все-таки леди. Просто родом с Запада.

И вот…

Тот самый день. И леди Диксон, которая с рассвета на ногах, а с нею и весь дом, хотя не понять, зачем.

- Знаешь, - мне быстро надоело делать вид, что я сплю. – Это когда-нибудь закончится?

- Когда-нибудь непременно… - Чарльз подавил зевок. – На самом деле это просто обычай.

Ну да, за который из меня душу вынули. И главное, страшно вдруг стало. А если не получится? Пройти, присесть. Встать. Отступить. Мы тысячу раз повторяли нехитрое это действо, и дома, и там, во дворце… но если вдруг не получится?

Если я споткнусь?

Оступлюсь?

Наступлю на этот гребаный шлейф и грохнусь на потеху публике?

Чарльз, выслушав, пожал плечами.

- Встанешь, отряхнешься и пойдешь дальше. В конце концов, что тебе за дело до этих людей?

Ну да… наверное. Но…

- Они будут смеяться.

- Милли, - он поглядел на меня. – Ты прошла город Мертвых, ты встретилась с безумными драконами…

И не такими безумными они были. Так, самую малость.

- Ты столкнулась лицом к лицу с их свихнувшимся потомком и не говорю уже о пустыне с мертвецами, о сиу и прочем… и вот после всего этого ты боишься, что над тобой будут смяться?

Ну… да.

А что?

Хотя, конечно, если так, то глупо… донельзя глупо. И эта мысль чем-то успокоила. Спокойствия этого хватило на завтрак, второй завтрак и ранний обед. А потом началось…

Меня причесывали.

Учесывали.

Одевали.

Раздевали. И снова одевали. Тыкали в готовое и многажды мерянное платье шпильками, причитая, что я посмела похудеть на целый дюйм в талии и в бедрах – на полтора. Шили. Подшивали. Распрямляли складки. Разглаживали их крохотными утюжками прямо на мне.

Обсыпали пудрой.

И снова.

Укладывали на шею три ряда жемчужной нити, выравнивая едва ли не по камушку. И перья. Куда ж без страусовых перьев. Этот плюмаж на голове окончательно выбил из равновесия.

- Цветы, - леди Диксон тоже была в каком-то светлом, безумно сложном с виду наряде, в котором я бы и двинуться не решилась. А она ничего, двигалась вон. – Чарльз, цветы понесешь ты, передашь уже во дворце. Букет получился тяжеловат.

Это да.

Таким по макушке шибанешь… нет, нет, я не собираюсь никого шибать по макушке. Я… как это выразиться, милая юная леди. Если почаще повторять, глядишь, и сама поверю. Главное, идти и улыбаться.

Улыбаться.

Поширше.

Поискренней.

- Все будет хорошо, дорогая, - сказала леди Диксон. – Главное, думай, что рано или поздно, но все это закончится. И я возьму с собой шоколадку.

Ей, в отличие от меня, позволено было иметь ридикюль, правда, совсем крохотный, но лучше маленькая шоколадка, чем никакой вовсе.

И мы поехали.

И приехали.

И выбрались из экипажа, даже почти изящно получилось выпорхнуть. Ну а дальше как-то стало почти все равно. Разве что шлейф раздражал.

И букет, который пришлось взять, ибо мужчина с цветами как-то неправильно. И… и люди… сколько здесь людей собралось. Леди Диксон раскланивается.

Улыбается.

С кем-то, кажется, здоровается. А я молчу и чувствую, что закипаю. Прямо вот внутри, потому что… потому что они смотрят.