Первое кругосветное путешествие на велосипеде. Книга первая. От Сан-Франциско до Тегерана. - Томас Стивенс

это вряд ли можно считать танцами, но это соответствует идеям Востока. Эти франты отличаются от обычных турков по покрою их красивых одежд, так же как и денди в любой другой стране.

Турецкий денди носит кисточку для своей фески, которая примерно в три раза больше обычного размера, и он осторожно привязывает ее к феске красно-желтым шелковым платком; он носит изящную короткую куртку из ярко-синей ткани, обрезанную сзади так, чтобы она доходила чуть ниже его лопаток. Цель этого, по-видимому, состоит в том, чтобы показать весь многогранный замечательный цветной пояс на талии, который многократно обматывается вокруг тела, и который, при одевании, удерживается на одном конце помощником, в то время как владелец вращается, как танцующий дервиш, а помощник, постепенно подходит, по мере накручивания человеческой шпульки. Денди носит бриджи, соответствующие по цвету куртке, шерстяные чулки из смешанного красного и черного цветов и низкие туфли, похожие на тапочки. Он позволяет своим волосам опускаться вокруг глаз, как ожерелье и поражает беспечностью и духом самовлюбленности.

Последняя группа желающих посмотреть на меня приходит около полуночи, спустя некоторое время после того, как я ушел спать. Они будят меня своими болтливыми наблюдениями относительно велосипеда, который критически рассматривают рядом с моей головой с свете лампы. Но я с готовностью прощаю им их ночное вторжение, так как они будят меня к первой возможности услышать женщин — плакальщиц. Десяток или около того женщин плачут в тихой ночи, недалеко от ханы. Я могу выглянуть из небольшого отверстия в стена возле моей подстилки, и вижу, как они движутся по двору и помещению под мерцающим светом факела. Я никогда бы не поверил, что женская божественная суть способна породить такое печальную, неземную музыку. Но невозможно сказать, на что действительно способны эти скрытые фигуры, поскольку возможность выносить суждение об их достижениях ограничиваясь лишь случайным проблеском томного глаза. Кахвай-джи, выступающий в роли лектора-толкователя этих ночных гостей, объясняет смысл плача пантомимическим описанием трупа, а затем продолжает объяснять, что лишь малая часть плача, который издают плакальщицы, это искренняя скорбь о покойном, большая часть стенаний создается группой профессиональных плакальщиц, нанятых по этому случаю. Когда я просыпаюсь утром, неземной плач все еще продолжается, из чего, я делаю вывод, что они не спали всю ночь. Постепенно я привыкаю ко всевозможным странным сценам и обычаям этой земли, но в громких вопля и причитаниях горстки женщин, отдающихся эхом в тихой ночи, с оттенком слишком сверхъестественного и неземного, есть что то, что на может не раздражать чувства. Однако, обычай находится накануне того, чтобы отойти в затхлое прошлое, по воле Оттоманского правительства. В больших городах, где есть покойники, которых нужно оплакивать каждую ночь, это было настолько нежелательно для расширяющегося интеллекта более просвещенных турок, что это было запрещено из-за общественного недовольства. И, в наши дни, только в такой консервативной обстановке небольших городов, как Бей-Базар, соблюдают этот обычай до сих пор.

Когда рано утром я начинаю движение, кхан-джи просит меня сесть на велосипед, а затем несколько человек, которые ждали до рассвета, поспешно исчезают в дверях. Через несколько минут с ними появляется небольшая компания граждан, которые по разным причинам не смогли быть частью вчерашней толпы и приняли меры предосторожности, чтобы отправить представителей, чтобы они следили за моими движениями и сообщали, когда я буду готов уехать. Мой ворчливый пациент, юродивый, также появляется к моему отъезду из ханы и, в сопровождении небольшого, но весьма уважаемого спутника, сопровождает меня к околице на холмистой возвышенности, ведущей из низины, в которой уютно устроился Бей Базар.

На пути вверх он постоянно высказывает свои чувства в гортанных хрипах, которые заставляют стенания прошлой ночи казаться совершенно земными в сравнении с ними. Когда верхняя точка достигнута, и я беззвучно вскакиваю и скатываюсь вниз по пологому склону, он использует свои голосовые органы таким образом, который просто не поддается письменному описанию или любому известному сравнению. Это отчаянный вой душевнобольного, который стал свидетелем моего отъезда, не получив какой-то чудесной пользы от моих предполагаемых необычайных сил. Дорога — искусственно построенная магистраль, но она не везде пригодна к езде из-за каменистого характера материала, использованного при ее строительстве, и отсутствия движения автотранспорта чтобы ее приглаживать, но в целом приемлемая. От восточной окраины Бей Базара путь ведет на несколько миль вдоль каменистой долины, а затем через район, по внешнему виду мало чем отличного от вчерашних бесплодных холмов, но имеющего приятную особенность: здесь и там проходят глубокие каноны или ущелья, вдоль которых извиваются крошечные ручьи и более широкие пространства вдоль них представляют собой участки удивительно плодородной почвы. Весело проезжая по долинной дороге, я получаю удовольствие от «мирного приношения», великолепной грозди винограда, от смелого сборщика ягод, который гонит в Бей Базар загруженного виноградом осла. На расстоянии нескольких сотен ярдов человек обнаруживает безошибочные признаки беспокойства относительно моего появления, и, вероятно, последовал бы велению души и бесславно сбежал бы с поля, но его осел слишком нагружен, чтобы убежать вместе с ним. Человек с опасением смотрит на мою быстро приближающуюся фигуру, а затем, как будто ему вдруг приходит счастливая мысль, он быстро берет самую прекрасную гроздь винограда и протягивает ее мне, пока я еще в пятидесяти ярдах от него. Виноград сочен, и гроздь весит почти oke (традиционная мера веса в Турции, ~ 1.28 кг) , но я должен чувствовать себя неловко, как разбойник, виновный в том, что запугал человека, если бы я принял его в том духе, в котором его предлагают. Этот честный парень вряд ли будет теперь дрожать в пути, если он в любое время снова встретится с вело-кентавром, приближающимся к нему на скорости.

Позже в полдень я спускаюсь в каньоноподобную долину, где среди нескольких разбросанных виноградников и фиников приютился Аяш, место, которое оспаривает с соседней деревней Истанос честь быть местом знаменитого подвига Александра Великого, тут он разрубил гордиев узел, который завязал фригийский царь. Аяш следует поздравить с историческим воспоминанием об этом, возможно даже, что это вызовет интерес внешнего мира, поскольку в настоящее время эта деревня мало привлекает внимание. Это просто бесформенный беспорядок бедных жилищ, которые характеризуют среднюю турецкую деревню. Проходя по извилистому, плохо проложенному переулку, который из уважения к упомянутой исторической ассоциации можно назвать главной магистралью, с осторожностью подумав о близком приближении полудня, я получаю несколько груш и вручаю ekmek-jae монету для хлеба. Он передает жесткую лепешку, которой вполне достаточно для меня. Zaptieh, который за ним наблюдает, увидев, что тот обманул