Чёрный беркут - Анатолий Чехов

Внешне похожий на Каип Ияса, Аджи-Курбан скользнул взглядом по высокой фигуре незнакомого человека и с безразличным видом пошел было дальше, но Кайманов остановил его:

— Салям, добрый человек!

— Салям! — ответил тот.

— Слушай, друг! — Кайманов понизил голос. — Не знаешь, где тут можно покурить? Я, понимаешь, хумар. Вижу, ты такой, как я. Покажи, где полечиться. Я тебя угощаю.

Аджи-Курбану хорошо было знакомо слово «хумар» — опийное похмелье. Чего-чего, а покурить на чужой счет терьяку он не откажется. Глаза его оживились.

— Ай, друг, ай, дугры! Ай, бик якши! — восторженно произнес он. — Подожди, дорогой, сейчас узнаю, дома ли один добрый человек.

«Идет предупредить...» — подумал Яков, но ничем не выдал себя, надеясь на неистребимую страсть терьякешей к наркотику.

Аджи-Курбан подошел к высокому дувалу дома Сеида-ага, скрылся за калиткой. Кайманов остался на улице. Он знал, что по соседству не только Карачун, но и целый взвод пограничников. Пока что он один должен решать задачу: правду ли сказал Каип Ияс?

В конце улицы показались двое мальчишек. Черные от загара, они ловко гнали палками консервную банку по дороге.

— Эй, огланжик, идите сюда! — позвал их Яков.

Мальчики подошли.

— Вот вам рубль, бегите в магазин, купите себе конфет.

— Ай, сагбол! Ай, сагбол!

— Скажите, где живет Сеид-ага?

— Сеид-ага?.. Вон его кибитка.

Мальчики показали тот самый дом, за дувалом которого только что скрылся Аджи-Курбан.

Стоять на улице больше не было смысла. Яков толкнул калитку, пересек дворик и, приподняв матерчатую занавеску, вошел в дом. До его слуха донесся торопливый шепот. Разговаривали Аджи-Курбан и, наверное, хозяин:

— Кто он такой? Разве не знаешь, зеленые фуражки кого-то ищут в ауле Шор-Кую. Ты глупый ишак, Аджи-Курбан: первого, кто на дороге попал, сюда ведешь...

— Ай, Сеид-ага, он мой лучший друг. В Мары живет. Я его десять лет знаю.

«Здоров врать», — подумал Яков.

— Салям! — входя во вторую половину дома, приветствовал он хозяина, жилистого, невысокого старика, с внимательными, настороженными глазами.

— Салям!

— Ну... где тут у тебя? — делая вид, что с нетерпением ждет, когда можно будет глотнуть опийного дыма, спросил Кайманов.

— Сколько куришь? — в свою очередь спросил старик.

— Три нухута.

Он знал, что три нухута — добрая порция даже для заядлого терьякеша.

Старик вышел, принес чубук и лампочку.

— Сначала ему, пусть друг покурит, — Яков кивнул в сторону Аджи-Курбана. — Мне сделай ширя[34].

Подозрения старика как будто рассеялись. Он принес еще одну трубку и, словно священнодействуя, зажег ее. Яков жадно затянулся, как заправский курильщик, даже прикрыл глаза.

Он и без опия чувствовал себя плохо, но деваться некуда: старик присел на корточки у самой двери, положил руки сгибами локтей на острые колени и следил за ним круглыми ястребиными глазами.

Кайманов сделал еще одну затяжку, стараясь не глотать дым и не впускать его в легкие, повернулся к Сеиду-ага:

— Хороший терьячок. Хочу купить, повезу для своих друзей.

— Сколько тебе? — не сразу спросил старик.

Яков приоткрыл сумку, развернул газету, показывая хозяину две пачки «денег». У Сеида-ага загорелись глаза. Теперь он не сомневался, что перед ним не только настоящий терьякеш, но и оптовый перекупщик.

— Давай на все. Банку и еще сколько хватит, — пояснил Яков.

Старик куда-то надолго исчез. Вернулся с неначатой банкой терьяка. Убедившись, что в банке опий, Кайманов спросил:

— Тебе мелкими или крупными?

— Давай крупными, — с нетерпением сказал Сеид-ага.

Яков выхватил из-за пояса брюк маузер:

— Попал, старая лиса!

— Вах! — повернувшись к жадно курившему Аджи-Курбану, воскликнул Сеид-ага. — Я всегда говорил, что ты предатель.

— Довольно болтать! — оборвал его Кайманов. — Где остальной терьяк? Где упаковки с заплечными ремнями? Где Атагок, Анна´, Шарапхан?

Взглянув вдруг на левую руку Якова с обрубленным безымянным пальцем, Сеид-ага ударил себя ладонью по лбу и застонал, раскачиваясь из стороны в сторону, подвывая от злости:

— Ай, какой ишак Сеид-ага! Какой старый, глупый ишак! Как я тебя сразу не узнал? Большой беспалый Ёшка! Такой приметный, собачий сын, а я не узнал!

От испуга и растерянности, охвативших старика в первую минуту, теперь не осталось и следа. Его круглые глаза и коричневое высушенное солнцем лицо зажглись лютой ненавистью. Он глумливо усмехнулся:

— Ты, Ёшка, умный человек, я — умный человек. Аджи-Курбан нас не слышит: накурился, ему хоть по голове палкой стучи. Ты меня не видал, я тебя не видал. Иди, дорогой, откуда пришел. Не пойдешь, плохо тебе будет.

— Ты что, сволочь, грозишь мне?

— Зачем ругаешься, Ёшка? — все с той же нагловатой усмешкой продолжал Сеид-ага. — Хочешь, скажу, у кого терьяк? Слушай, дорогой... В городе есть дом с железным петухом на трубе. Красивый дом. В нем живет мать Ёшки Кара-Куша. Ее мужик Флегонт Лука оглы — самый богатый бай. Весь терьяк в городе у него. Пойди, дорогой, спроси, какие к нему люди ходят? У родной матери спроси. Пойдешь?..

— Вылезай из своей норы! — приказал Яков.

— Пожалеешь, Ёшка, — продолжал Сеид-ага. — Один раз ушел из НКВД, в другой не уйдешь... Думай, Ёшка, думай. Что тебе Сеид-ага? Таких, как я, тысячи. Одним больше, одним меньше — всех не переловишь. А не отпустишь меня, себя погубишь, мать погубишь. На первом допросе буду про тебя с матерью говорить...

— Пока что скажешь, — перебил его Яков, — где упаковки с ремнями, где остальной терьяк, где главари группы Шарапхана. — Он с силой потянул за конец веревки, которой связал Сеиду-ага руки.

— Ёшка!.. — выгнувшись от боли, вскрикнул перекупщик опия. — Я — старый кочахчи. Ты еще в штаны делал, когда все на границе знали, кто такой Сеид-ага. Режь меня, Ёшка, на куски, железом жги, ничего не скажу. Лучше отпускай сейчас. Не отпустишь, выдам НКВД твою мать и отчима.

— Ты, вошь седая, мать не трогай!

В Кайманове все кипело, но слова старого контрабандиста попали в цель: арестовывая Сеида-ага, Яков ставил под удар мать. Но может, старик просто отводит от себя удар? Нужен обыск.

Оставив связанного перекупщика опия у стены дома, он вышел за калитку, подал условный сигнал. Подъехала машина. Карачун послал за председателем аулсовета. Во двор вошли пограничники.

— Принес? — послышался из машины голос Каип Ияса.

— Что принес? — не понял Кайманов.

— Ай, Ёшка, почему спрашиваешь? Сам говорил, покурить принесешь.

Яков молча вернулся в дом, вынес лампочку с чубуком, которые настраивал для него Сеид-ага, передал Каип Иясу, повернулся к коменданту.

— Товарищ майор, этот старый змей, — кивнул он в сторону Сеида-ага, — умрет, ничего не скажет. Придется делать обыск.

О Мордовцеве он промолчал, хотя и был уверен, что Сеид-ага сказал правду. Сколько ни раздумывай, придется ехать за Флегонтом, приглашать на допросы мать.

Карачун, выйдя из машины, отдал какое-то приказание командиру резервного взвода. Ждали председателя аулсовета, чтобы начать обыск.

Каип Ияс, получив терьяк, да не какой-нибудь сырец, а настоящую, заправленную по всем правилам трубку, затянулся несколько раз, не удержался от восторженного восклицания:

— Ай, джанам, Кара-Куш! Это же настоящий ширя! Сам Ёшка Кара-Куш принес Каип Иясу ширя!..

Не слушая его, Яков пытливо осматривал двор: «Где искать упаковки? Где прячутся бандиты?»

— Думаешь, я не знаю, какой терьяк ты мне в гавахе давал? — продолжал Каип Ияс. — Маленький старшина Гали все рассказал. Каип Ияс, как узнал, сразу упал, встать не мог. А теперь сам Кара-Куш принес Каип Иясу ширя!

Старый терьякеш был в отличном расположении духа. Глаза его, обычно мутные, с желтоватыми белками, светились сейчас энергией и отвагой. Яков подошел к машине, миролюбиво сказал:

— Довольно болтать, Каип Ияс. Получил свой ширя — сиди смирно. Стрелять начнут, лезь под машину, а то как раз схватишь пулю.

— Я под машину? Ты думаешь, Каип Ияс боится пули? Каип Ияс ничего не боится. Самого Шарапхана не боится! Вот какой Каип Ияс.

При упоминании имени Шарапхана Кайманов пытливо посмотрел на терьякеша, но, убедившись, что у того уже «винт за винт заходит», только рукой махнул.

К окраине аула подъехал крытый брезентом грузовик. Из кузова стали выпрыгивать красноармейцы.

Пришел председатель аулсовета — молодой, быстрый в движениях туркмен.

— Может, сам скажешь, где упаковки? — подойдя к Сеиду-ага, спросил Карачун. — Ведь все равно найдем.

— Если у вас есть ордер на обыск, ищите, — зло ответил старик, глядя ненавидящими глазами на коменданта и красноармейцев.

Пограничники тщательно осмотрели дом и двор, но ни упаковок, ни банок с опием не нашли. Осталось осмотреть лишь сваленные во дворе дрова — корни саксаула и тери-скена.