Мужики - Владислав Реймонт

А он хворал тяжело, кости у него гнили, мясо отваливалось кусками.

Напрасно молил он о помощи Михалека и других чертей. Они не хотели больше помогать ему: он уж и так принадлежал им. И для того, чтобы он поскорее умер, они еще сильнее растравляли его страшные раны.

Однажды ночью, поздней осенью, разыгралась такая вьюга, что ветром сорвало крышу, вырвало все окна и двери, к дому, слетелось множество бесов и давай плясать вокруг да врываться с вилами внутрь, потому что Ястреб был уже при последнем издыхании.

Жена защищала его, как могла, но отчаяние при мысли, что муж умрет без причастия, не помирившись с Богом, лишало ее последних сил. И, хотя он и в последний час свой остался закоренелым грешником и запретил ей это, она улучила минуту и побежала в плебанию к ксендзу.

Ксендз собирался в гости и не захотел идти к безбожнику.

— Кого Бог оставил, того черти должны забрать, я уже ничем ему помочь не могу.

И поехал к помещику играть в карты.

Зарыдала женщина с горя, упала на колени перед статуей Божьей Матери и с тоской сердечной, с кровавыми слезами молила о милосердии.

Сжалилась над ней Пресвятая Дева и молвила:

— Не плачь, женщина, молитва твоя услышана.

И сошла она к ней с алтаря, как была, в золотой короне, в голубом плаще, усеянном звездами, с четками у пояса. Женщина упала перед нею ниц.

Подняла ее Мария, отерла ей слезы, прижала ее к сердцу и сказала ласково:

— Веди меня в свой дом, верная слуга моя, может быть, я и помогу тебе чем-нибудь.

Она посмотрела на умирающего, и опечалилась ее милосердная душа.

— Без ксендза тут не обойтись! Я ведь только женщина и той власти не имею, какую Иисус дал ксендзам. Ксендз у вас негодный, о людях не заботится, дурной он пастырь и за это ответит. Но только он один может отпускать грехи. Я сама пойду в усадьбу за этим картежником. На, возьми мои четки; защищай ими твоего грешного мужа, пока я не вернусь.

Да как идти? Ночь темная, ветер, дождь, грязь, дорога дальняя, и к тому же повсюду бесы проходу не дают.

Но не испугалась ничего царица небесная! Покрыла только голову дерюгой — от ливня — и пошла в темень.

Добрела она до усадьбы страшно усталая, промокшая до нитки. Постучалась и смиренно просит ксендза сейчас же идти к больному. Но ксендз, увидев, что это какая-то нищенка и что на дворе такая собачья погода, велел ей сказать, что приедет утром, а сейчас ему некогда, — и продолжал играть в карты, пить и веселиться с панами.

Богородица только вздохнула, огорченная таким бессовестным поведением ксендза. По знаку ее появилась золотая карета с лакеями на запятках, сама же она переоделась знатной пани и вошла в комнаты.

Тут уж, разумеется, ксендз тотчас поспешил с нею к больному.

Приехали они еще вовремя, но смерть уже сидела на пороге, а черти рвались к Ястребу, чтобы унести его живьем раньше, чем приедет ксендз со святыми дарами.

И только жена все еще отгоняла их.

Исповедался Ястреб, покаялся, получил отпущение грехов и тут же Богу душу отдал. Богородица сама закрыла ему глаза, благословила жену, а оторопевшему от испуга ксендзу сказала:

— Ступай за мной!

Он еще ничего не понимал, но пошел. Выходит, смотрит — ни кареты, ни лакеев, на дворе ливень, грязь, тьма, и смерть идет за ним по пятам. Еще пуще испугался ксендз и побежал за Святой Девой к часовне.

Видит — она уже в мантии и короне, окруженная ангелами, восходит на алтарь, на свое прежнее место. Узнал он тогда царицу небесную, в страхе упал на колени и зарыдал и протянул к ней с мольбой руки.

А Мария взглянула на него гневно и молвила:

— Так будешь ты стоять на коленях и плакать века, пока не простятся тебе грехи твои.

И ксендз обратился в камень и так с той поры и стоит на этом месте. Только по ночам плачет, прогягивая руки, и ждет, пока смилуется над ним Богородица. Вот уж много веков стоит он там на коленях. Аминь!

И поныне можно видеть это каменное изваяние в Домброве под Пшедбожем. Стоит оно у костела, как вечное напоминание грешникам, что кара за злые дела никого не минует…

Рох кончил. Молчание наступило в комнате. Да и что сказать в такой миг, когда душа человека плавится, как железо в огне, наполняется таким светом, что, кажется, коснись ее, — и разольется она звездным дождем, и раскинется радугой между землей и небом.

Матеуш вынул флейту и стал тихо наигрывать какую-то задушевную и тоскливую мелодию — словно сыпалась роса на тонкие паутинки. А Соха затянула: "Под твою защиту…"- и все тихо подпевали ей.

Потом помаленьку разговорились — о том о сем, как обычно. А молодежь весело смеялась, потому что солдатка Тереза задавала парням препотешные загадки.

Когда кто-то в избе сказал, что Борына уже вернулся из города и пьет сейчас в корчме со своей компанией, Ягуся потихоньку накинула платок и вышла, не позвав с собой Юзи, а за нею крадучись выбрался из комнаты и Антек, догнал ее в сенях, крепко взял за руку и повел другим ходом во двор, а оттуда через сад за амбары.

Их ухода почти никто не заметил, так как Тереза громко выкрикивала:

— "Ни тела, ни души, а под периной растет". Что это такое?

— Хлеб! Хлеб! Это всякий знает! — отвечали ей хором — обступившие ее девушки и парни.

— Или вот еще: "Бегут гости по липовому мосту".

— Это горох в решете!

— Ну и загадки! Их каждый ребенок отгадает!

— Так скажите вы другие, потруднее, если знаете!

— А вот слушайте: "Родится в рубашке, а ходит голый".

Долго думали, что это; наконец, Матеуш догадался, что это сыр, и сам задал такую загадку:

— "Липовое дерево весело поет, а лошадь на баране хвостом машет".

С трудом сообразили, что это скрипка.

Потом Тереза загадала другую, еще помудренее: "Ни ног, ни рук, ни головы, ни брюха, а куда ни повернется, всюду шумит".

Это должно было означать ветер. Тут начали спорить, подшучивать над Терезой, вспоминать другие загадки, одна другой занятнее, и вся изба загудела говором и смехом.

И долго еще дружно веселились у Клемба.

XI

Они вбежали в сад, тихонько проскользнули под нависшими ветвями и быстро, тревожно, как вспугнутые олени, метнулись за амбары, в снежный сумрак, в безлунную ночь, в таинственную тишину замерзших полей.

И ночь укрыла их. Пропала из глаз деревня, оборвался внезапно людской говор, замерли самые слабые отголоски жизни, и оба сразу забыли все на свете.

Крепко прижавшись друг к другу, радостно взволнованные, молчаливые, хотя все пело у них внутри, они бежали, немного наклонясь, летели куда глаза глядят, вперед, в затканную синевой безмолвную даль.

— Ягусь!

— Что?

— Это ты со мной?

— А то кто же!

Только такими короткими восклицаниями обменивались они иногда, останавливаясь, чтобы перевести дух.

Им мешало говорить тревожное биение сердец, могучий крик затаенного счастья сжимал горло. Они каждый миг смотрели друг другу в глаза, и глаза вспыхивали, как немые, жаркие зарницы, губы приникали к губам с такой безумной силой, с такой всепоглощающей страстью, что оба шатались от упоения, дух у них захватывало, сердца готовы были разорваться. Земля уходила у них из-под ног, они словно летели куда-то в огненную пропасть. Потом, оторвавшись друг от друга, озирались вокруг ослепшими глазами и опять бежали, не зная, куда и зачем, — только бы дальше, дальше, в самый непроглядный мрак, туда, где все заслоняли густо клубившиеся тени.

Еще сажень… еще две… дальше… глубже в ночь… и вот уже все осталось позади, весь мир и самая память о нем, и они шли словно в забытьи. Как человек, который не помнит виденного им сна, но душой все еще смутно грезит, — так и они еще не очнулись от чудного сна, который только что снился им наяву там, в избе Клемба, еще тонули в лучистом тумане тихих мистических сказок, заронивших в их душу дивные цветы очарований, священного страха, глубочайшего изумления, восторга и неутолимой тоски!

Еще были они повиты волшебной радугой грез, еще, казалось, плыли в хороводе призраков, вызванных Рохом в этот вечер. Шли в сказочных странах, потрясенные, завороженные, по бесконечным кругам немыслимого и чудесного. Видения колыхались перед ними во мраке, вставали в небе, заполняли все вокруг и так властно пленяли сердце, что Антек и Ягна временами замирали в непонятном смятении и, затаив дыхание, жались друг к другу, онемевшие, испуганные, вглядывались в бездонную неясную глубину воображения, пока опять не загорались молитвенным восторгом. А потом, приходя в себя, долго с удивлением блуждали глазами вокруг, словно не понимая, где они, живы ли еще, с ними ли совершались те чудеса, или все это только сон, наваждение…

— Ягусь, не страшно тебе?