Арена XX - Леонид Гиршович

Похвастаюсь женой. Притом что она сходила с самолета без скрипочки и без виолончели, место нашла еще раньше, чем я, буквально на второй день. В каком-то сарае, называвшемся «Балетная школа», и даже более торжественно, «Дом танца» – «Бейт рикудим» – молодые особы обоего пола производили телодвижения под Шопена, завернутого в Листа. Вела занятия дама, гордившаяся тем, что до прошлого года преподавала характерный танец в Рижском хореографическом училище им. Раймондаса Саулюса. Узнав, что перед ней рижанка, вчерашняя студентка Рижской консерватории, дама принялась жаловаться ей, как родной, – на жизнь, на здешние нравы, на отсутствие культуры.

Знакомые сетования. Виной тому комплексующая самоирония израильтян – «землепашцев с автоматами» – выдаваемая за израильскую модель поведения. «Мы израильски-примитивски, на головах дурацкие колпаки» («кова тембель» – панама сельскохозяйственного рабочего). Бесцеремонно хлопают тебя по плечу: имей терпение («савланут»). Альтернатива им – пейсатые дятлы. Куда податься бывшей преподавательнице характерного танца из Риги? Стоически переносила новую среду тетя Женя, которая вскоре устроилась в гостиницу «Млахим» («Кингс») – продавать в сувенирной лавке серебряных клезмеров, эдаких пляшущих человечков из «Шерлока Холмса». Ее английского вполне хватало для этого, а королевская осанка соответствовала названию отеля.

Неприязнь к израильтянину была видовым свойством гомо советикуса, породы более не существующей. Как на смену неандертальцу пришел человек нынешней формации, так на смену гомо советикусу пришел совок. Третья эмиграция все-таки отличается от Четвертой, самой многолюдной. На мельчайшие совки разбился Советский Союз, он же Совок, как называли его те, кто вел от него свою родословную. Это государство, открыто исповедовавшее приоритет целесообразности над законом, твердило о рождении нового человека. Долго оно его вынашивало в своей утробе и как только произвело на свет – околело. Явление довольно распространенное в животном мире.

Чем был Израиль эпохи детанта – для советского десанта? Мы были плоть от плоти тех, кому спустя два десятилетия, не меняя при этом места жительства, предстояло эмигрировать из реального социализма в ирреальный капитализм – ирреальный, поскольку советское общество это общество-аутист. Тот же «гайдаровский» шок в миниатюре: за стеклом есть все, кругом иномарки, а ты гол как сокол да еще безъязык, как таджик.

В лексиконе Исачка появилось новое слово: «Фекально». «Как дела?» – «Фекально». Осетрина второй свежести – еще продается, но уже не покупается. Еще не пенсионер, но изрядно второй молодости. Нельзя начинать с середины дистанции. Бабушке Гитусе лучше – с разочарованным выражением лица смотрит она из окна своей однокомнатной квартиры на Бразильскую улицу, «рехов Бразиль». Ей причитались и пенсия, и уход.

Государство, которое не бросало на произвол судьбы своих стариков и своих пленных, предоставляло крепкому середняку пользовать себя самостоятельно. Если не я за себя, то кто за меня? Так, под социальным углом, понимались слова, на первый взгляд «толкавшиеся локтями». Но в Израиле они обретали иной смысл: раз я сам могу за себя, то почему кто-то другой должен за меня? А те – старые, убогие, пленные – за себя не могут. За них государство, Кнессет, Рабочая партия.

У истоков социализма на земле стоят пейсатые люди с их императивом благотворительности. Чтобы безнаказанно верить в Бога, нужно иметь много денег. «Здака…[106] здака… здака…» – суют они тебе под нос банку с прорезью для милостыни. Столыпин был убит, потому что видел задачу государства в поддержке тех, в ком нуждается оно, а не тех, кто нуждается в нем. Спор старый, правильный ответ в конце задачника, промежуточные решения, даже кажущиеся удачными, только вводят в заблуждение.

Столыпин мстит Богрову в лице Исачка, частное скрипичное предпринимательство которого сводилось к редким выступлениям на берегу кибуцного пруда в обществе двух замечательных лягушек. «Парносэ»[107] это приносило не больше, чем лягушкам – их кваканье. Когда в полку меня спрашивали, чем я занимаюсь, то вторым вопросом было: «И с этого можно жить?» – «Эфшар лихьот ми зэ?». Для них музыкант играет на свадьбах.

Преподавать Исачок не мог, это закончилось бы трагедией: «Учитель, убивающий своих учеников». Нечто среднее между «Сатурном, пожирающим своих детей» и «Варфоломеевской ночью».

Однажды он указал на стеклянный вестибюль отеля «Кингс», где в креслах сидели ухоженные старушки, те что за доллары покупали у тети Жени серебряных человечков со скрипками:

– Так живут в Канаде.

При виде этой гостиницы, отнюдь не первоклассной по меркам фешенебельных отелей, я и поныне про себя повторяю: «Так живут в Канаде».

Вот куда надо было ехать, но теперь не о чем говорить. «Мы знали, что едем в социалистическую страну, но мы рассчитывали на социализм с еврейской душой, а получили социализм с еврейским носом», – сказала тетя Женя. Анечка писала, что работает как сумасшедшая, они открыли вьетнамский ресторан. Прислала фотографию их автомобиля, который едва уместился в кадр. Рядом с ним Анечка казалась крошечной, а годовалого Джоша и вовсе нельзя было разглядеть.

Мою победную реляцию, что жена уже начинает работать, отец встретил словами песни: «Кто весел, тот смеется, кто хочет, тот добьется, кто ищет, тот всегда найдет». Дунаевский в переложении для оркестра русских народных инструментов.

Представим себе притчу об обмененных головах применительно к Дунаевскому и Гершвину: первый, окажись он в заокеанской дымке, написал бы негритянскую оперу? А второй – не эмигрируй его родители, стал бы он советским песенником, написал бы «Широку страну мою»?[108]

У Гершвина фамилия начинается с той же буквы, что у отца. На этом сходство заканчивается. Но ведь никогда не знаешь, где найдешь применение своему таланту, а где, наоборот, его отсутствию. Отец не был мастер, он был мастеровой – кустарь, которому цех, гост противопоказаны. Полная противоположность Исачку, пригодному лишь для жизни в коллективе. Муравью без муравейника смерть. А кустарю смерть, если обобществить его производство, и чтоб трудились «каждый на своем низеньком табурете». Только у себя в закутке он кум королю. «Нынче в моде тупые носы? Изменим колодку и будем тачать по последней моде – дел…».

Отец изменил балалайке с «тумбалалайкой». Как всегда, делом своим он занимался всерьез, без тени самоиронии. Раз, идя по рехов Штерн, я услыхал пение, к которому на пианино подбирался профессионально-затейливый аккомпанемент. Родители жили ниже уровня улицы, и голос отца долетал до меня снизу. Я долго слушал, прежде чем войти:

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Один! Один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Два! Две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Три! Три наших батюшки[109], две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Четыре! Четыре наши матушки[110], три наших батюшки,Две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Пять! Пять книг Торы, четыре наши матушки,Три наших батюшки, две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Шесть! Шесть книг Мишны, пять книг Торы,Четыре наши матушки, три наших батюшки,Две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Семь! Семь дней недели, шесть книг Мишны,Пять книг Торы, четыре наши матушки,Три наших батюшки, две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Восемь! Восьмой день – обрезание,Семь дней недели, шесть книг Мишны,Пять книг Торы, четыре наши матушки,Три наших батюшки, две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Девять! Девять лун до родов, восьмой день – обрезание,Семь дней недели, шесть книг Мишны,Пять книг Торы, четыре наши матушки,Три наших батюшки, две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Десять! Десять заповедей,Девять лун до родов, восьмой день – обрезание,Семь дней недели, шесть книг Мишны,Пять книг Торы, четыре наши матушки,Три наших батюшки, две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Одиннадцать! Одиннадцать звезд, десять заповедей,Девять лун до родов, восьмой день – обрезание,Семь дней недели, шесть книг Мишны,Пять книг Торы, четыре наши матушки,Три наших батюшки, две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Эх ты, земляк, не будь ты дурак.Я тебе рассказываю, я тебе рассчитываю:Двенадцать! Двенадцать колен Израиля,Одиннадцать звезд, десять заповедей,Девять лун до родов, восьмой день – обрезание,Семь дней недели, шесть книг Мишны,Пять книг Торы, четыре наши матушки,Три наших батюшки, две у нас таблички, один у нас Бог!Что на небе, что на земле, один у нас Бог!Наша служба – наша дружба, наша, еврейская.

Отец сидел за пианино с карандашом и нотной бумагой, на голове у него была кипа. Так началась его карьера исследователя и исполнителя хабаднического фольклора. Он инструментовал эти песни для любых составов, от клезмерского трио (скрипка, кларнет, контрабас) до симфонического оркестра, и сам же их пел. Поп-звездой не стал, но свой участок застолбил: получал щедрые стипендии от хасидских организаций, выступал на фестивалях, пел по радио. В Бар-Илане вышла его антология «Песни Хабада» («Ширей Хабад»).