Силы Хаоса: Омнибус - Кристиан Данн

От толчка Волны он угодил ногами в ров. Символ Хозяина еще не закончен, поэтому человек остался жив, однако теперь его охватило чувство, будто кости стоп начали извиваться. Он испускает вопль. Надрывно вдыхает и кричит снова. Рабы вокруг стараются отползти подальше, подчиняясь рефлексу, выработанному ими из-за Хозяев, которые наказывают всех без разбора.

Но однорукая девочка, со стоном переведя дыхание, осознает: кто-то (она не может думать о нем, как о «высоком» или «широкоплечем» или как-то вроде того — имена рабов были стерты так тщательно, что их разумы отбрасывают прочь все, что могло бы сойти за имя) кричит, и ни один Хозяин не появился. Она отваживается поднять голову и поэтому становится первой, кто видит — когда налетает ветер и частично развеивает пыль — что небо обратилось в камень.

Знакомое ей пляшущее небо варпа теперь закрыто невероятно высоким потолком из тверди — ржавым, бледно-красным, неровным и грубом, как старое лицо. Перевернутые горы нависают над ними, как зубья хозяйского меча, вверх тянутся ущелья, равнины расцвечены сумеречными пятнами, похожими на кровоподтеки.

Это каменное небо выгнуто. Его центр — выпуклый, как беременное брюхо одной из тех безглазых, безъязыких женщин на фермах Хозяев. Не плоский потолок, а полусфера.

— Больное, — девочка тянется к этому новому небу изуродованной рукой, как будто пытаясь показать их сходство. — Больное! Смотрите!

Блеклая красная поверхность нового неба пронизана гниющими серыми расселинами, напоминающими покрытые струпьями раны, и оно сбрасывает частицы себя, фрагменты, которые отваливаются от этой умирающей структуры, слишком слабой, чтобы удержать их. Рабы видят отслоившиеся куски нового неба, которые появляются на такой высоте, что их едва можно разглядеть, и становятся все больше, быстрее, несутся вниз и неумолимо растут.

Они снова кричат, когда огромный кусок плоти Ульгута врезается в равнину, поднимая занавес пыли и сотрясая землю.

А обвислое, крошащееся каменное небо опускается.

Ущелья и кратеры разрастаются, вся эта масса становится ближе и как-то ощутимее. Рабы уже не видят ее пределов. А затем происходит нечто не столь зрелищное, но более пугающее — глубокий сейсмический стон где-то под ногами, долгая скрежещущая вибрация и жуткое чувство, что земля поднимается и начинает опрокидываться — не от столкновения, а под воздействием какой-то ужасной подземной силы. Девочку с иссохшей рукой снова сбивает с ног, она падает на что-то твердое и тянется, чтобы потрогать то, обо что ударилась.

Оно странное на ощупь — твердое, ни зернышка, ни волокна, которое пристало бы к пальцам, изогнутое не так, как рука, плечо или челюсть. Девочка никогда раньше не прикасалась к металлу, и он кажется ей столь чужеродным, что она, даже несмотря на рушащийся вокруг ландшафт, приоткрывает глаза, чтобы взглянуть.

Это Хозяин. Твердое под рукой — это его гладкая, как спинка жука, броня, соединяющаяся с круглым шлемом так, что меж ними видны только мумифицированные, наглухо сшитые проволокой челюсти. Она взвизгивает в ужасе, а хозяин выкапывается наружу, шипя сквозь зубы. Его плеть и пистолет куда-то делись.

— Работать! — рычит он на нее. — Работать!

Это единственное слово, ради которого он может ослабить странной формы сетку, скрепляющую его пасть, и обрести речь. Оно заменяет собой любое другое слово, которое ему хотелось бы сказать. Хозяин поднимает когтистую, покрытую пятнами руку, увидев других рабов, появляющихся из пыльного марева.

Долговязый мужчина нашел палку-копалку и опирается на нее; позади идет коренастая женщина, поддерживая мальчика с землистым лицом, который в свою очередь ведет еще одного раба.

— Работать! Р-р-р-раббботтать! — говорит им существо, а затем тяжелый конец палки-копалки отшвыривает его руку в сторону, ломая кости. А через миг, где-то далеко за горизонтом, опускающееся каменное небо касается корчащейся земли безымянного мира, и начинаются землетрясения.

Палка снова наносит удар, звякая по шлему Хозяина. Со стороны горизонта доносится грохот, и высокий человек, стеная и плача, вонзает полузаточенный конец своего оружия между шлемом и выгнутой пластиной, защищающей спину, пригвождая Хозяина к земле, а женщина бросается на него и неуклюже вцепляется ногтями в шею.

Затем тряска выбивает землю у них из-под ног, швыряет их в воздух, звук раздираемой коры планеты стирает все прочие звуки. На миг рабы виснут на спине Хозяина, затем он теряет равновесие и катится по земле, дергаясь и хрипя «ррбтт… ррбт…» Однорукая девочка ликующе кричит, отдирая кожаные подушечки, пришитые к его ступням. Серолицый мальчик завладел одной рукой и рвет зубами оголенную плоть.

Последняя мысль девочки полна сожаления — если бы только они могли это сделать с Хозяином, который забрал их имена, вместо этого Хозяина — слуги Хозяина, то, возможно, их имена бы освободились. Было бы хорошо окончить свои дни с именем, хотя бы с таким, которое она сама себе придумала. Но эта мысль длится лишь миг, потому что затем земля, наконец, обрушивается под ними — сила столкновения с Ульгутом раздирает безымянный мир на части, и земля и воздух исчезают во всепоглощающем грохоте и боли.

Ульгут едва замечает удар, который пропахал ему бок и от которого растрескалась его твердеющая кожа. Плоть обращается в камень, жаркое пламя духа в его ядре конденсируется в медлительную магму, нервы и вены становятся холодными минералами, дыхание и пот замерзают, и сама жизнь держится в нем с трудом, ибо ее вместилище костенеет. Как раненое животное, Ульгут сжимается, жалкий и напуганный, неспособный понять, почему умирает.

— Лжешь, варпова отрыжка, — говорит Ашья Драэль, сжимая болтпистолет в руке; несмотря ни на что, она ухмыляется. После шести часов кровавых схваток контрпереворот против ее корабля подошел к завершающей фазе. Не на борту корабля. Против. Она бы удивилась этому, если бы то, через что она прошла, будучи капитаном «Слепого Предателя», не лишило ее способности чему-либо удивляться.

— Я не лгу, бывший-капитан-Драэль, — отвечает жужжащий, будто пила по нервам, голос духа, доносящийся из каждой вокс-решетки на мостике. — Факт твоего поражения установлен. Признай его.

Время от времени, когда смесь поглощенных душ в системах корабля начинает как-то странно бурлить, Драэль слышит в ней интонации одного из своих офицеров.

Она стоит боком к огромным, выступающим наружу бронехрустальным окнам на мостике «Слепого Предателя», спина к спине с облаченным в сапфировую броню великаном — Торвом Холодное Сердце. У того нет оружия, но Драэль видит уголком глаза розово-бело-голубое пламя, которое лижет его латные перчатки. Плащ Торва, состоящий из тонких серебряных чешуек, мягко звенит.

Большая часть сервиторов на мостике взорвалась в хаосе, устроенном духом в начале восстания, и обратилась в брызги и лужи вокруг своих креплений. Горстка уцелевших торчит на местах, неуклюже раскинув конечности, и их легко перестрелять одного за другим, пока они пытаются высвободиться, чтобы задушить ее. И даже это было еще не все: внутренности одного трупа выползли наружу и сплелись в змею, которая бросалась на них, пока Драэль не истратила на нее последний заряд ручного огнемета, а затем что-то пульсирующее, рычащее и почти невидимое начало распускаться прямо в воздухе, однако Торв одним жестом развеял его. Но Драэль все с большей уверенностью чувствовала, что все закончилось.

Она победила.

— Нет, — говорит она духу, — ты лжешь. Обрати внимание. Мы на мостике. Здесь до нас не доберутся твои дружки, у которых кишка тонка меня сместить. Свести с ума рядовой состав варп-воплями по воксу было довольно ловким ходом — разве что мы это тоже пережили, а теперь умы твоих берсерков тоже сломлены. Последние, которых мы встретили, были заняты тем, что рвали себе лица ногтями. Ты только что видел, как Холодное Сердце избавился от твоего мелкого охранного призрака. У тебя больше нет оружия.

— Бывший-капитан-Драэль, — отвечает дух, будто рой пчел, который обрел голос. — Драэль, капи… Ашья! Ашья, пожалуйста, помо…

На мгновение слышатся два человеческих голоса: лейтенант Ордрим, отвечавший за палубы для хранения боеприпасов, и кантор Делларик, жрец культа. Делларик погиб во время переворота, пытаясь утихомирить дерзкий дух ритуальными песнопениями, но Ордрим, по последним сведениям Драэль, все еще был жив и находился где-то на нижних палубах. Видимо, бунтовщики добрались и до него.

— Ты внутри меня, бывший-капитан-Ашья…

«Ашья, Ашья, пожалуйста, ради…» — слышится приглушенное его словами эхо воплей.

— …Драэль. Вы в моих внутренностях, глупая женщина, ослепленный гордыней провидец. Продолжайте сражаться, как можете, если хотите умереть, хрипя и задыхаясь, слыша мой смех у себя в голове.