1917. Российская империя. Падение - Эдвард Радзинский

Флегматичный барин Волжин, назначенный в Синод вместо Самарина, разочаровал царицу. Он вдруг повел себя независимо: попытался осуществить то, на чем сломал себе шею его предшественник, – отправить на покой Варнаву, о котором уже заговорили в Думе. Но она не отдала одного из «наших»…

«11 ноября… Тебе следует сделать Волжину хорошую головомойку… он слаб и напуган… Когда ты увидишь его, объясни ему, что он служит прежде всего тебе и церкви, и что это не касается ни общества, ни Думы».

В то же время в «царскосельском кабинете» возникла идея о назначении скандально известного Питирима Петроградским митрополитом. И Аликс снова привычно нажала на Ники.

«12 ноября… Душка, я забыла рассказать тебе о Питириме, экзархе Грузии… он человек достойный и «великий молитвенник», как говорит Наш Друг. Он предвидит ужас Волжина… но Он просит тебя быть твердым, так как Питирим – единственный подходящий человек… Было бы очень хорошо, если бы ты это сделал тотчас по приезде, чтобы предупредить всякие разговоры, просьбы Эллы…»

Завершала букет государственных предложений еще одна идея «Нашего Друга»: «Он просит тебя немедленно назначить Жевахова помощником Волжина… возраст ничего не значит, он в совершенстве знает церковные дела. Это твое желание, ты – повелитель…»

Князь Жевахов – тот самый молодой человек, который стоял на снимке среди поклонников Распутина. Он был маленьким чиновником в Государственном Совете, но «Наш Друг» сразу его отметил. По слухам, Жевахов тоже принадлежал к «сексуальному меньшинству», что было пагубно для церковной карьеры, однако Распутин начал его выдвигать и вскоре ввел во дворец. И вот уже скромный чиновник по поручению царицы едет в Белгород «для устройства раки мощей святителя Иоасафа».

Волжин отказался взять Жевахова в помощники. Тогда для князя специально создали должность «второго товарища» обер-прокурора. А потом первого выгнали, и Жевахов стал единственным…

В конце 1915 года Питирим стал митрополитом Петроградским и Ладожским, главным из церковных иерархов – «Первоприсутствующим в Синоде». Он поселился в знаменитой Александро-Невской лавре.

А в начале следующего года потерял свое место строптивый Волжин. Вместо него обер-прокурором стал безгласный, «послушливый» Николай Раев – бывший скромный директор Высших женских курсов.

Переворот завершился. Послушный Синод был создан. И скоро Аликс напишет царю: «20 сентября 1916… Представь, Синод хочет поднести мне грамоту и икону (вероятно, за мой уход за ранеными)… ты себе представляешь меня, бедную, принимающей их всех? Со времен Екатерины ни одна императрица не принимала их одна… Гр<игорий> в восторге от этого (я не разделяю Его радости), но странно, разве это не меня они постоянно так боялись и осуждали?»

Императрица заслужила награду от нового послушного Синода – ведь она создала его сама… вместе с «Нашим Другом».

«Великий князь? Выше!»

Заканчивался 1915 год. Слухи о могуществе Распутина окончательно обросли всевозможными мифами. Он уже давно превратился в глазах жителей столицы в культовую фигуру.

В то время около него появляется скучающая богачка Лидия Базилевская. 28-летняя дочь генерал-лейтенанта, высокая разведенная брюнетка тотчас попала в донесения агентов: «В час ночи пришел пьяный домой… и неизвестный офицер с дамой. Сюда же пришла Базилевская… пробыли до 4 утра».

Певица Беллинг вспоминала: «Это было в ноябре месяце 1915 года, в шесть часов вечера… Одна моя знакомая, Л.П. Б-ая (Лидия Платоновна Базилевская. – Э.Р.)… о которой я знала… только то, что она занимается «благотворительностью», правда больше крикливой… позвонила мне по телефону: «Милая, приезжайте немедленно ко мне!»… «А что такое?» – спросила я, крайне удивленная ее просьбой. «У меня сейчас одно очень важное лицо, которое вами заинтересовалось по вашей фотографии и требует вашего немедленного приезда». Голос у Л.П. Б-ой был крайне нетерпеливый и взволнованный… «Требует? – переспросила я. – Это кто же? Министр какой-нибудь?» – «Выше!» – получила я в ответ. «Ну, великий князь?» – «Выше!» – услышала я безнадежный стон Л.П. Б-ой, очевидно возмущенной моей недогадливостью. Меня взяло неописуемое любопытство. Что же это за тип? «Требует» – и выше всего существующего «высокого» в нашем понятии… Я поехала и, должна сознаться, подгоняла извозчика от нетерпения. Когда я вошла в переднюю, ко мне вышла взволнованная, раскрасневшаяся Л.П. Б-ая и торопливо сама стала мне помогать стаскивать шубу, даже калоши… «Руку не забудьте поцеловать… он любит», – шепотом сообщила мне Л.П. Б-ая. «Какая гадость! – подумала я, сразу разочаровавшись. – Поп!»… Л.П. Б-ая втолкнула меня в соседнюю комнату, оказавшуюся нарядной светлой спальней, с красивыми зеркалами, креслицами и кружевными подушками. Сидело несколько дам и два-три мужчины. Меня неприятно скорчило от пытливо уставившихся в меня серых, глубоких, небольших и некрасивых глаз… Растрепанный, в чудной шелковой сиреневой рубахе, в высоких сапогах и с неопрятной бородой, он показался мне знакомым, и я бессознательно поняла, что это Распутин».

Так Беллинг познакомилась с Распутиным и попала в его «салон».

Посетительницы дивана

Пока шли политические баталии, «Распутиниада», уже отдающая безумием, продолжалась. Вот как Жуковская описывает «салон» Распутина в конце 1915 года – все с теми же знакомыми лицами:

«За столом у кипящего самовара, который, кажется, вообще не сходит со стола… сидела размякшая Акилина в своем сером платье сестры милосердия (она работает в царском госпитале), а рядом с нею приютилась Муня, с кротким обожанием смотревшая на Распутина, притиснувшего меня в угол дивана. Позвонили. Муня пошла открывать… Пришла княгиня Шаховская – высокая полная брюнетка с медлительными движениями, ленивыми и манящими. Она была также в платье сестры милосердия, работала в госпитале Царского Села… «Так устала, только и думаю, как бы поспать, а к тебе, видишь, приехала». – «Ну, смотри-ка у меня, – сказал Распутин. – Знаешь, как сладка, ух ты, моя лакомка…» Он гладил ее по груди, залезая под воротник…. Сжимая ее колено, он добавил, щурясь: «А знаешь… где дух?.. Ты думаешь, он здесь? – он указал на сердце, – а он здесь!» – и Распутин быстро и незаметно поднял и опустил подол ее платья… «Ох, трудно с вами!.. Смотри ты у меня, святоша, – он погрозился, – а то… задушу, вот те крест!»… «Я сейчас домой поеду, – кладя голову на плечо Распутина, сказала, ласкаясь, Шаховская. – Ванну возьму и спать»… «Отец, ну не сердись… – умильно просила Шаховская, подставляя лицо для поцелуя. – Ты ведь знаешь, отец!» – «Ну, ну, лакомка, – благодушно отозвался Распутин, тиская ее грудь. – Захотела…» Это всегда меня удивляет в странном обиходе Распутина… Почему здесь все можно и ничего не стыдно?.. Или здесь все по-иному? Конечно, нигде не увидишь того, что здесь, в этой пустой столовой… где… изнеженные аристократки… ждут ласк грязноватого пожилого мужика… ждут покорно очереди, не сердясь и не ревнуя…»

Описала Жуковская и крохотную комнатку с разбитым диваном:

«Кожа на диване вся истерлась, а спинка отломана и приставлена. «Ну садись, садись». Распутин, обнимая, подпихивая и напирая сзади, налег на спинку дивана, и она отвалилась. Вырвавшись от него, я сказала, глядя на сломанный диван: «Нехорошо… хоть бы столяра, что ли, позвали». Он всполошился. «Да она от этого самого развалилась, – забормотал он, поднимая одной рукой тяжелую спинку и ставя ее на место. – Это все сестрица из Симбирска… как только здесь ночует, так обязательно развалит… чистый леший…»

Тяжелые телеса крестьянки, занимавшей его иногда по ночам, и многие иные испытания – днем и ночью – доконали несчастный диван.

Но кто же были они – те, кого принимало это многострадальное ложе?

Полиция продолжает описывать непрерывную охоту «отца Григория» за новыми женщинами: «03.11.15 года… Пришла неизвестная женщина, хлопочет о муже – прапорщике… Выйдя, начала рассказывать швейцарихе: «Распутин… мало слушал мою просьбу, стал хватать руками за лицо, потом за груди и говорит: «Поцелуй… я тебя полюбил»… потом написал какую-то записку и снова стал приставать… Этой записки не дал, сказал: «Приди завтра». И еще она сказала: «К нему идти – надо дать задаток, какой он хочет, а я не могу…»

Теперь, когда «святой период» закончился, кем они были для него – бесконечные женщины, заботливо фиксируемые агентами?

В полицейских донесениях у «отказавшихся» есть имена. Но несчастные просительницы, согласившиеся «дать задаток», к сожалению, их не имеют. Как правило, они именуются лишь инициалом – «госпожа К» или вообще – «одна дама».

Из показаний Белецкого: «Одна дама, чтобы вернуть мужа из ссылки, сначала отдала Распутину все деньги, но он потребовал большего… Она умоляла его не трогать ее. Но Распутин поставил ультиматум: или она исполнит его желание, и он попросит Государя о муже, или не показываться ему на глаза… И он, воспользовавшись ее нервным состоянием… овладел ею… и затем несколько раз приезжал к ней в гостиницу. А затем… оборвал знакомство и велел не принимать».