Белый крест - Наталья Иртенина

— Таракан Клопович Насекомов?

— Не угадала. Филипп Кузьмич Залихватский. Несчастливый человек, отягощавший своим присутствием вдову на Коннозаводской в N.

— Почему это все пропустили в печать? Цензуру у нас что, упразднили?

— «Московские ведомости» устроили обзор общественного мнения. Что-то вроде «Мозаики». Пропустили скопом.

— Совсем забыла тебе сказать. Днем пришло письмо на твое имя. С печатью Общества ревнителей космоса. Вон там, на полке лежит. Может быть, они хотят спросить с тебя за похищенную лунную пыль?

— Ну, я думаю, срок давности по этому преступлению уже истек, — сказал Мурманцев, вскрывая конверт с вензелем Общества и пробегая глазами письмо. — Всего лишь приглашают на очередное заседание. По рекомендации профессора Арзамасцева. Надо же. Старик-то, оказывается, ревнитель из ревнителей. Хоть и член Синодального совета Патриархии.

— Одно другому не мешает. Наверное, его гложет тоска по звездам, — посочувствовала профессору Стаси.

— Нас всех гложет тоска по звездам, — ответил Мурманцев. — Только не каждый знает об этом.

Он поднялся на верхний этаж и вышел на широкий полукруглый балкон. Февральская оттепель закончилась, лужи на улицах превращались в хрусткий лед, внезапный мороз цапал за нос. Призрачное сияние лун, растекающееся над землей, делало город похожим на фантасмагорическое чистилище. Мифопоэтическая картина мира, как сказал бы господин Лутовкин, просвещенный помещик земли русской.

Луны одна за другой всплывали к поверхности небесного океана. Зимний Парад лун начинался нестерпимо торжественно. Даже город притих, встречая его, и, казалось, снял шляпу, приветствуя девятерых ночных королевен. Мурманцев вдруг отловил себя на том, что с неприязнью думает об этих расфуфыренных круглобоких куклах, сияющих не своим, а заимствованным светом. И только сейчас догадался, насколько сильна его собственная тоска. С детства, с тех пор как впервые услышал это слово — «звезды». Это было как потерянный рай. Утрата блаженной юной невинности, предвестие старости, дряхлости, конца. И эти жирные, сочащиеся мертвецким сиянием луны — как ждущие пиршества черви…

«Что со мной? Я становлюсь декадентом? Странно. Раньше этого не замечал за собой. Еще чуть-чуть, и я паду жертвой черной меланхолии. Несчастные луны — за что я их так? Они ни в чем не виноваты… Надо чего-нибудь выпить».

Он вернулся в тепло дома, стал спускаться по лестнице и вдруг замер на ступеньке. Мысль, которая и прежде не раз приходила в голову, сейчас заполнила его целиком, до краев. До отказа. Раньше это было всего лишь бледной возможностью, гипотетической перспективой, еще не утвержденным пунктом никем не составленного плана. Тем самым, о чем некая рефлексирующая на завалинке бабушка сказала надвое. И неожиданно стало реальностью.

«Белая Империя погибнет. Рано или поздно». Сказать так — все равно что услышать по дороге домой от прохожих: твоего дома больше нет, он сгорел, рассыпался, провалился сквозь землю вместе с твоей женой и детьми. «Никакие усилия удержать ее не изменят конца. Вопрос даже не в сроках. А лишь в том, кто станет ее разрушителем. Мы или они. Поэтому не нужно становиться декадентом. Лучше просто выпить».

Он спустился на этаж и направился к бару в гостиной. На диване возле электрического камина жена читала книжку Стефу.

— «Ах, почему у нас нет бессмертной души! — грустно проговорила русалочка… — Неужели и я после смерти превращусь в морскую пену и не услышу больше музыки волн, не увижу прекрасных цветов и огненного солнца!

— Нет, — ответила бабушка. — Но если кто-нибудь из людей полюбит тебя так, что ты станешь ему дороже отца и матери, если он отдастся тебе всем своим сердцем и всеми помыслами и попросит священника соединить ваши руки в знак вечной верности друг другу — тогда его душа перейдет в твое тело и ты тоже познаешь небесное блаженство, доступное людям. Этот человек вдохнет в тебя душу и сохранит свою…»

Возле дивана на тапочках счастливо сопел Триколор, дергая розово-черным носом. Мудрый Ахиллес, знающий, что торопливость только портит вкус жизни, неспешно выпутывался из лохматого собачьего хвоста.

«А зачем мне это надо — вдыхать душу в голема?» — размышлял Мурманцев в одиночестве над бутылкой пятизвездочного венгерского коньяка.

После некоторого количества стопок, когда звезды сорвались с этикетки и заблистали в воздухе над головой, он нашел ответ.

Чтобы голем тоже смог увидеть звезды.

Не коньячные, настоящие. При свете дня сияющие ярче, чем в ночи.

Было это во сне или въявь — какая разница. Могло и так и эдак. Реальность прозвучавшего ни в том, ни в другом случае не умалялась. Мурманцев даже проверять, звонить, посылать запрос не стал. Только дал себе зарок съездить как-нибудь, постоять немного над могильным крестом…

В спальню на втором этаже заглядывали фонари с улицы, устилали пол светлыми квадратами. Мурманцев был не любитель спать при зашторенных окнах и супругу к тому же приучил. В бессонницу это первое дело — вытряхнуть мешающие мысли в прямоугольные лужицы света на полу, и пусть барахтаются там, пока не надоест. В крайнем случае пригнать к лужицам на водопой маленьких кудрявых барашков. Но в ту ночь Мурманцеву попались очень упрямые барашки — пока напоил последнего, весь измучился. До утра оставалась пара часов. А после барашков к комнате появился гость.

Он вышел из стены, и сразу стало очень светло. Мурманцев сел на постели, ноги сунул в тапочки. Старец, не в черном подряснике, а в белоснежном, как светлое облако под солнцем, опустился на стул. Одну руку положил на стол и произнес:

— Вот и снова увиделись мы, Савушка.

— Отче, вы…

Мурманцев уже догадался, но не мог вымолвить того самого слова.

— Помер я, Савушка, — спокойно, легко сказал за него старец. — Сорок дней минуло с того. Поморозился сильно и слег.

— Отче… — Опять слова не шли с языка. Мурманцев жадно всматривался в старца, каждую черточку примечал, чтобы сохранить в памяти. Таким он не знал отца Галактиона. Старец уже был не старец — лет на тридцать моложе, борода короче, морщины разгладились, многие совсем исчезли. Глаза, которые Мурманцев помнил запавшими, безмерно усталыми, теперь сияли как у ребенка.

— Попрощаться я пришел. Полюбил я тебя, Савушка, очень. Как сын ты мне. Жену твою и детей благословляю. Проживешь ты жизнь долгую. Правнуков увидишь. Высоко поднимешься, за многое в ответе будешь. Хочешь ли зреть себя?

Внутренне онемев, Мурманцев чуть заметно качнул головой.

— Смотри, — сказал старец.