Хоккейная сделка - Кристен Граната

на ее ежедневные прогулки. Эта собака так много какает, просто невероятно. А еще, кажется, МакКинли научил Джулиану слову «блять», но я заставила ее поклясться, что она не повторит его до тридцати лет.

В его груди раздается хриплый звук, словно он пытается засмеяться, но затем начинает кашлять.

— Хорошо, хорошо. Хватит шуток, — я даю ему сделать еще один глоток воды. — Боже, Алекс, я так чертовски рада, что ты проснулся.

Он сжимает мою руку, притягивая к себе, словно боясь, что я исчезну.

— Что случилось? Что тебе нужно? Еще воды?

Он тянет меня к себе, так что я оказываюсь в неудобном положении, полулежа на кровати, над ним.

— Ты хочешь, чтобы я легла с тобой? — спрашиваю я, вглядываясь в его глаза, чтобы понять, что он хочет.

Он кивает, едва заметным движением, и мое сердце замирает от счастья.

Я скидываю туфли и залезаю на кровать, аккуратно обходя трубки, подключенные к руке. Я прижимаюсь головой к его груди, а он обнимает меня свободной рукой.

Алекс проснулся.

Он держит меня в своих объятиях.

Волна облегчения захлестывает меня, и слезы сами собой текут из глаз. Я прячу лицо в его шею, чтобы он не видел. Последнее, что я хочу сейчас сделать, — это расстроить его еще больше.

— Я очень надеюсь, что ты помнишь меня, — шепчу я, сдерживая всхлип. — Иначе придется хорошенько выпороть тебя за то, что позволил какой-то женщине забраться в твою постель.

Его плечи сотрясаются от тихого смеха.

Глава 37

Александр

Ария — первое, что я вижу, открыв глаза.

Это вполне логично, потому что она была последней, чье лицо промелькнуло в сознании как раз перед тем, как я шлепнулся головой об лед.

Когда я проснулся, потребовалось некоторое время, чтобы понять, где я и что произошло, но мозг постепенно все сложил. Поначалу я не мог говорить, что было так досадно, потому что больше всего на свете я хотел сказать Арии, как сильно ее люблю.

Как мне жаль, что заставил ее волноваться.

Как ужасно я себя чувствую за то, что взвалил все на ее плечи.

Я был без сознания неделю. Я пропустил целую неделю. Мне тошно от мысли, что я так напугал свою дочь. Ария говорит, что она держалась молодцом, но я ненавижу, что заставил ее пережить такое.

— Папочка! — голос Джулианы прорезает тишину, когда она вбегает в больничную палату. — Папочка, ты проснулся!

Ария поднимает ее на кровать, шепча напоминание о том, чтобы быть нежной, и вот малышка у меня на руках. Слезы наворачиваются на глаза, когда я обнимаю ее маленькое тельце, чувствуя тошноту при мысли о том, что она, должно быть, пережила, пока я был в коме.

— Папочка, ты долго-долго спал. Теперь твой мозг совсем починился?

— Думаю, да, — я притрагиваюсь к пластырю на голове. — Думаю, это магия Олафа помогла.

Она хихикает.

— Нет, не она. Это были врачи и медсестры.

Боже, звук ее смеха успокаивает ноющее сердце.

— Я слышал, ты была самой лучшей девочкой для Энни и Арии на этой неделе.

— Я была лучшей из лучших, — она отстраняется, чтобы посмотреть на меня, и замолкает. — Почему ты плачешь, папочка? Я тебя обидела?

— Нет, детка. Совсем нет. Я просто так счастлив тебя видеть.

— Ты скучал по мне, пока спал?

Я киваю.

— Да.

— Я тоже скучала по тебе. Ты слышал, как я с тобой разговаривала?

— Я слышал твой голос, но не понимал, что ты говоришь.

Она поджимает губы, пытаясь понять мои слова.

— Я сняла гипс. Смотри! А еще нарисовала картинку, пока ты спал, — она указывает на бумагу, прикрепленную к стене над кроватью, но я не могу повернуться, чтобы посмотреть на нее.

Ария тянется и снимает ее со стены, с легкой улыбкой на губах протягивая мне.

Четыре человечка стоят рядом с деревом — один высокий мужчина, другая маленькая девочка с кудрявыми волосами, третья женщина с длинными темными волосами, и четвертая — более невысокая женщина с седыми волосами.

Даже Элли и Дэш попали на картинку, сидя вместе под деревом. Под нашими телами аккуратными заглавными буквами написаны имена, но именно то, что под человечком Арии, наполняет мое сердце теплом.

МАМОЧКА.

— Это самая красивая картина, которую я когда-либо видел, — шепчу я, не в силах говорить из-за кома в горле.

Джулиана наклоняется и делает рупор из ладони, чтобы прошептать:

— Ария очень хорошо обо мне заботилась, как мама. Она так грустила, пока ты спал. Я слышала, как она много раз плакала по ночам. Она не знает, что я все слышала.

Я никогда не хочу стать причиной слез этой женщины, и ненавижу, что стал ей, даже если это было вне моего контроля.

— Спасибо, что была с ней, — шепчу я в ответ. — Я уверен, ты помогла ей почувствовать себя счастливой.

Джулиана кивает.

— А когда мы пойдем домой? Эта боль-ни-ца плохо пахнет, и я больше не хочу сюда возвращаться.

Энни смеется, подходя к моей кровати.

— Мы уедем, как только врач даст добро.

Я протягиваю руку и сжимаю руку Энни.

— Огромное спасибо. За все.

Я знаю, она, должно быть, вымоталась за эту неделю.

— Не стоит меня благодарить. Я просто так рада, что с тобой все в порядке, — она шмыгает носом, сжимая мою руку.

Джулиана тянется к Арии, и я таю от того, как легко та берет ее на руки.

— Почему все плачут? — шепчет Джулиана достаточно громко, чтобы мы могли ее услышать.

— Иногда люди плачут, когда счастливы. Это то, как мы показываем свои эмоции, — Ария трется носом о волосы Джулианы. — К тому же, твой папаша большой добряк.

Джулиана хихикает.

— Как большой