Козырь Рейха. Дилогия (СИ) - Романов Герман Иванович

– Майн готт…

Руфь смертельно побледнела – Гансу показалось, что румянец со щек мгновенно исчез. Глаза девушки раскрылись настолько широко, что ему показалось, что теперь ее очи стали чуть ли не на половину лица. Голос завибрировал, слова давались с трудом, но с каждой секундой Хагер приходила в себя от потрясения – такой он видел свою Руфи всегда – нежной, любящей и заботливой, но решительной, умной и стойкой.

– Вы не могли этого знать… Никак не могли… Это мои мечты, и я никому их не открывала. И не безумна сейчас, и все происходящее не воспаление сознания… Кто вы? Откуда знаешь… знаете?!

– Не урони фигурку – иначе я погибну, пусть от твоих рук, а не от британского снаряда. А ты будешь горевать, что принесла смерть своему единственному мужу, моя милая Руфи, – Лангсдорф печально улыбнулся, пытаясь пошутить. Девушка сжала пальцами фарфор, аккуратно упрятала его в карман и тут же схватила цепкими пальцами рукав флотского пальто. Румянец снова вернулся на ее щеки.

– Я видела вас во сне, – девушка решительно сжала губы и наморщила лоб, явно припоминая. – Интересно… И как вы могли видеть мою фотографию с этой фигуркой, если только вчера мы получили конверт с ней? И почему пошутили, что вы мой муж, ваше превосходительство, когда мне еще рано о таком шаге задумываться?! Хотя не скрою, что я, как и все девушки, мечтаю о супружестве, однако сейчас идет война.

– Вот эта фотография, о которой говоришь. Ты мне ее подарила, когда мы впервые поцеловались, и ты согласилась отдать мне свою руку и сердце. А вот еще две, которые я взял в последнее плавание. Посмотри на них, ты все поймешь сама, Руфи. Это не безумие и не чудовищная мистификация, все так и было. Прими это как данность!

Лангсдорф протянул девушке чуть пожелтевшую от времени фотографию, ту самую, гимназическую. Затем отдал два снимка – где они были засняты вместе с годовалым первенцем, и на палубе перед последним выходом «Адмирала графа Шпее» – супруги Лангсдорфы с сыном‑кадетом стояли под поднятыми орудиями кормовой башни броненосца.

– Строчки ты сама написала, как и рассказала мне тогда о своем давнем сне. И на других фотографиях тоже… Ты сама все поймешь…

– Не может быть… Мой Бог!

Адмирал успел подхватить смертельно побледневшую девушку – Руфи потеряла сознание, он крепко прижал ее к себе за хрупкие плечи, успев поймать выпавшие из безвольных пальцев злополучные фотографии. Затравленно оглянулся – хвала Всевышнему – добротная скамья была совсем рядом. Подняв девчушку своими крепкими руками, Лангсдорф даже не почувствовал ноши – так бы и пронес жену на весу всю жизнь, сколько бы ее не осталось. Но идти было недалеко – через два десятка шагов Ганс усадил Хагер на лавку и усмехнулся, кривя губы.

– Может все и к лучшему… Или наоборот…

Промозглая берлинская погода с мокрым снегом и ветром прогнала прохожих с улиц, даже шуцманн не выходил из будки. Моряк расстегнул пальто, ему стало жарко – он панически испугался за Хагер. Лангсдорф стащил перчатки и дотронулся пальцем до шеи. И возликовал – артерия билась под нежной кожей, у девушки от потрясения случился просто обморок. Но именно это прикосновение и привело ее в чувство. Руфь открыла глаза, чуточку мутные, но вскоре пронзительная синева снова их заполнила. Да и белизна со щек схлынула понемногу.

– Ничего себе… Так я стала графиней фон Лангсдорф, а ты, Ганс, «мой любимый муж», как признала сама, перед Богом и людьми… И у нас взрослый сын… И он похож на меня, такую счастливую на снимке. С ума сойти можно запросто! Но я собственной рукою писала на обороте, мой почерк…

– Да, Руфи, это так. Я не должен был приходить сюда, никак не должен. Ведь я погиб через четверть века… Должен погибнуть был… Не знаю, как и сказать тебе… В такое трудно поверить, но я со своим кораблем словно провалился в прошлое… И теперь снова служу кайзеру и фатерланду… Мне 45 лет, нас теперь разделяет пропасть времени, но я хотел увидеть тебя хоть на секунду, одну‑единственную… И простится… Я не успел тогда сказать тебе многое… Вот, проклятие…

Лангсдорф торопливо произносил слова, пытаясь высказать все, что творилось у него на душе. Но тут тонкий пальчик закрыл ему рот, призывая к молчанию, и он покорно подчинился. На губах девушки появилась улыбка – загадочная и манящая, знакомая до щемящей в сердце боли.

– Ни слова больше, Ганс. Подожди, дай собрать мысли – одно ясно, это не безумие и не сумасшедший сон. Теперь я попрошу об одном – я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь отвечать на них четко и подробно. Как надлежит не только контр‑адмиралу, но и как «моему любимому мужу»! Ох, как трудно и сладко произнести это слово, но думаю здесь, и кроется истина!

Глава 4 «Доггер‑банка»

24–25 января 1915 года

Командующий 2‑й Крейсерской эскадры

контр‑адмирал Хиппер

Доггер‑банка

– Это «кошки», и они набирают ход довольно быстро, – Франц Хиппер принялся считать отлично видимые черные дымы подходящих с норд‑веста британских линейных крейсеров. Привычная постоянная дымка, обычная для этого сурового моря в зимнюю пору, сегодня, как и предполагалось, отсутствовала, видимость хорошая.

– Раз, два, три… А вот и четвертый, за ним пятый – они пока слишком далеко. Но явились вовремя, в полном составе, прямо по «расписанию»! Что же – теперь все зависит от наших комендоров и Всевышнего!

Хиппер отнял бинокль от глаз и скривил губы. Пока все происходило так, как было описано в той книге, что оказалась в корабельной библиотеке «карманного линкора» и самым тщательным образом изучена всеми допущенными к тайне  адмиралами. Потому все шло, вроде как уже было , но будет совсем не так , как яростно надеялся на то в душе командующий эскадрой германских линейных крейсеров.

Подготовка к решающему бою велась скрупулезно, по‑немецки дотошно и аккуратно – англичан нельзя было спугнуть, пусть в Лондоне продолжают считать, что работа британской секретной «Комнаты 40» остается для адмиралов кайзерлихмарине тайной за семью печатями. Дезинформация шла аккуратно, дозировано – наблюдая сейчас за настигающей его отряд эскадрой линейных крейсеров Битти, Хиппер злорадно ухмылялся – англичане, сами не подозревая, шли в настороженную ловушку.

За истекшие сорок дней со дня Фолклендской победы в кайзерлихмарине произошли кардинальные преобразования. Его 1‑я разведывательная группа была реорганизована во 2‑ю Крейсерскую эскадру, в которую вошли все линейные крейсера рейха. И сейчас его отряд вышел к Доггер‑банке не с целью налета на английские рыболовецкие траулеры (на отмелях непрерывно шел вылов сельди), а для генерального боя с эскадрой «кошек» и «гончих» Дэвида Битти. В сорока милях к юго‑западу сейчас развертывались новые линкоры контр‑адмирала Шеера – семь «кенигов» и «кайзеров» – они должны были нанести удар «молотом» по британцам, а наковальней послужат его линейные крейсера. Задача предстоит сложная и простая одновременно – принять бой на отходе, увлечь за собой горячего британского адмирала, склонного к авантюрам, и постараться нанести повреждения его линейным крейсерам, причем такие, что заставят британцев сбросить ход до 18–20 узлов. После чего «подранков» догонят линкоры Шеера – а дальше заговорят пушки – 70 двенадцатидюймовых орудий растерзают «кошек».

Это еще не все – с северо‑востока охватывали британский отряд глубоко с тыла «угольные» линкоры под командованием самого гросс‑адмирала Тирпица – командующий Хохзеефлоте поднял свой флаг на штабном «кайзере» – «Фридрихе дер Гроссе». Тихоходные линкоры должны были атаковать и уничтожить 3‑ю британскую эскадру вице‑адмирала Брэдфорда – семь броненосцев так называемого «промежуточного типа», именуемых додредноутами. Противник этот весьма серьезный. Дело в том, что кроме привычных для любого броненосца четырех двенадцатидюймовых орудий, эти корабли имеют еще столько же 234 мм пушек – что, конечно, затрудняло корректировку огня (всплески почти не отличались), но на пару стволов серьезного калибра увеличивало бортовой залп. Вот только 18 узлов скорости не давали им шансов уйти даже от отряда гросс‑адмирала Тирпица, не говоря уже о том, что «кайзера» легко набирали на 4–5 узлов больше.