Ястреб халифа - К. Медведевич

Советники халифа охрипли в спорах, предлагая и тут же отвергая имена и кандидатуры:

— О Фарадж ибн Зийяд! Я вижу тебя насквозь! Ты желаешь опекунства для собственного брата, чтобы потом расхищать кухонные запасы во дворце! А то я не знаю, что у тебя на специи в день уходит до трехсот динаров, а ведь наш халиф, да продлит Всевышний его дни, употребляет всего лишь толику мускуса в пресном хлебе!

— Да прикрутит твой язык шайтан, о Абу Ахмад аль-Хусайн! Чтоб мне быть сыном падшей женщины, если я желаю корысти для себя в этом важном деле! Но посмотри и ты в зеркало добродетели — разве твой дядя станет лучшим опекуном? Ну разве что для рода ибн Фейсалов! Вы прибыли в столицу из Нисибина всего пятьдесят лет назад, и все знают, что твой дед втерся в доверие к халифу со своими рассказами про макилийские пальмы, которые якобы приносят финики в десять дирхам весу каждый! Подумать только, он получил доверие халифа не за доблесть в сражении, а за корзину увесистых фруктов!

— Ты воистину говоришь языком змеи, о Фарадж! Да чтобы мне никогда не сесть на лошадь…

Так проходили дни.

Айшу отвели три недели назад в женские покои, и с тех пор она не покидала Девичьего дворика. Не получив согласия опекуна, Аммар не мог видеть девушку даже под покрывалом. В ярости и нетерпении он разогнал всех певичек и рабынь и, терзаемый любовным недугом, проводил ночи на крыше в полном одиночестве. Приближенные шептались, что еще одна такая неделя, и молодость с иблисом возьмут свое — халиф начнет заниматься мальчишками, подносившими ему на крыше шербеты.

— …Граненых алмазов в шкатулках — по девять кират в каждой, всего трижды три такие шкатулки, хорасанских ковров — на сто тысяч дирхам…

Аммар позволил себе отвлечься от перечисления сокровищ, которые станут приданым Айши. И поманил к себе ибн Хальдуна, впрочем, тут же поморщившись. Вазир на старости лет стал злоупотреблять галийей [40], а Аммар с детства не выносил этот запах. Отстранившись и сморщившись, халиф, тем не менее, спросил:

— Есть известия от Джунайда?

После страшной ночи боя в Красном замке суфийский шейх увез нерегиля к себе. Аммар не стал этому препятствовать. Отчасти из благодарности, ведь именно Джунайд указал, где искать обоих пропавших — и Айшу, и посланного за ней Тарика. Отчасти из благоразумия — нерегилю рядом со своими будет всяко лучше, чем среди людей.

Исхак ибн Хальдун молча подал ему завязанное красными шерстяными нитями письмо. И упал на свое лицо. Мрачно оглядев затылок вазира, Аммар развернул свиток.

— Что значит «без изменений»? — оторвавшись от чтения, недовольно спросил он.

Начальник тайной стражи продолжал лежать вниз лицом. Перо страуса на его внушительной чалме касалось верхней ступеньки деревянного возвышения, на котором сидел халиф.

— Что значит «без изменений»? — уже не на шутку рассердившись, рявкнул Аммар и отбросил написанное под диктовку Яхьи письмо.

Нудно гудевший голос вазира оборвался вздохом ужаса.

— Я выписал к нему эту бабу из Абер Тароги, она уже две недели сидит там — и что?!

Исхак резко поднял лицо и округлил глаза. Аммар взял себя в руки.

Они пытались сохранить в тайне недуг нерегиля. При дворе объявили, что сумеречник испросил у повелителя верующих позволения удалиться в замок аль-Джунайда для медитации и созерцания, и халиф не стал препятствовать его благочестивому порыву.

А правда была такова, что когда Аммар вошел в залитый мирным лунным светом двор Красного замка, он сначала показался ему пустым. В заросшем саду стрекотал сверчок, легкий ветерок поднял с каменных плит и забросил в чашу фонтана пару высохших листьев. Давно покинутое людьми строение неуклонно ветшало в безразличном покое старости — трава и корни раздвигали когда-то плотно пригнанные друг к другу полированные плиты, на ярких желто-красных узорах теперь змеились нанесенные дождями полосы песка. По углам двора намело высокие кучи мусора. Ветки, листья, трупики птиц — весь этот сор время разбросало по большому каменному прямоугольнику в ограждении подгнивших деревянных арок. В глубине двора, у каменного кольца, еще сохранявшего форму фонтана, Аммар заметил какую-то тень. Подойдя поближе, он расслышал и звук — тяжелого, надсаженного дыхания.

Тарик стоял на коленях, положив руки на рукоять упертого в плиты меча. Тауширное золото узоров у основания клинка светилось даже в темноте ночи. Сплетя пальцы и повиснув на вытянутых руках, нерегиль… дышал. Похоже, это было единственное, что он мог делать.

— Тарик?..

Аммар встал на колени, пытаясь заглянуть в опущенное к земле лицо — его полностью закрывали спутанные пыльные лохмы.

— Тарик?..

Хриплый вдох-выдох.

— Тарег?.. — с трудом выговорил Аммар странное настоящее имя нерегиля.

Лохмы легонько качнулись. Тарик медленно поднял голову:

— Я… ее… упустил…

— Ты ее спас, — твердо сказал Аммар.

Нерегиль смотрел куда-то мимо и сквозь него, как смотрят слепцы на базаре.

— Она в безопасности, мы нашли ее, — попытался дозваться Аммар до чего-то, что скрывалось за этим стеклянным взглядом.

Тарик смежил веки и снова уронил голову.

— Тарег? Тарег?!

— Он тебя не слышит…человечек, — последнее было сказано на ашшари с такой ненавистью, что Аммар схватился за рукоять меча.

И обернулся. Сумеречники, целая толпа. Впереди стояла женщина — длинные рукава спускались к земле, плотный, расшитый серебром шелк матово блестел в свете луны. С фарфорово-бледного лица на него смотрели прищуренные, превратившиеся в сплошные прорези черной злости глаза. Она была не при оружии, зато стоявший рядом чернявый парень держал руку наготове — на длинной витой рукояти меча. Аураннцы. Свита джунайдовой шайтанки.

Вдруг из-за их спин кто-то вывернулся и с плачем метнулся к повисшему на перекрестье меча нерегилю. И жалобно запричитал, обвивая тому шею и руки длинными желто-розовыми рукавами. Высокий голос всхлипывал и повторял одно и то же, одно и то же. Аммар медленно поднялся на ноги и снова оглянулся на вставших плотным рядом аураннцев. Женщина в серебряном платье резко спросила:

— Тебе действительно это было нужно? А если он не выживет? Что будешь делать? Прикажешь привезти еще одного? А потом уморишь и пошлешь за следующим?

— Я… не заслужил таких упреков, — с трудом выговорил Аммар. — Я… я не знал.

И обернулся к Тарику. Тот уже лежал на боку, вздрагивая, как загнанная лошадь. Невидящие пустые глаза не отражали ничего. Над скрючившимся телом рыдала аураннка, распустив длинные волосы и вытирая лицо рукавами.