Тэсс из рода дЭрбервиллей. Джуд Незаметный - Томас Гарди

— А! Я вас искал, — сказал он, подъезжая к ним. — Все члены семьи собрались в историческом месте!

Это был Алек д’Эрбервилль.

— Где Тэсс? — спросил он.

Джоан не питала симпатии к Алеку. Она рассеянно указала ему на церковь и продолжала путь, а д’Эрбервилль сказал на прощание, что он еще повидается с ними, если поиски пристанища и на этот раз не увенчаются успехом: он уже слышал о постигшей их неудаче. Когда они ушли, он подъехал к харчевне и, оставив там лошадь, пошел дальше пешком.

Тем временем Тэсс, оставшаяся с детьми, которых уложили на кровать, поболтала с ними, а потом, видя, что больше ничего не может для них сделать, пошла бродить по кладбищу, уже окутанному вечерними тенями. Дверь церкви была не заперта, и впервые в жизни переступила она этот порог.

За окном, у которого стояла кровать, находились могилы ее предков — здесь хоронили их в течение нескольких столетий. Одни гробницы были совсем простые, другие напоминали по форме церковный аналой или осенялись балдахином; резьба стерлась, медные украшения были сорваны, дыры от винтов зияли, словно норки, прорытые куницей в песчаном утесе. Эти остатки прежнего величия были самым неоспоримым доказательством того, что род ее захирел и полностью забыт. Она подошла к темному камню, на котором было высечено: «Ostium sepulchri antiquae familiae d’Urberville»[11].

В знании церковной латыни Тэсс не могла соперничать с кардиналами, однако она поняла, что это вход в усыпальницу предков и там, внизу, лежат те рослые рыцари, которыми под хмельком хвалился ее отец.

Задумчиво повернулась она к выходу и подошла к одной из самых старых гробниц, на которой виднелась склонившаяся фигура. Сначала Тэсс не заметила ее в сумерках, да и сейчас не обратила бы на нее внимания, если бы не почудилось ей, что изваяние пошевельнулось. Подойдя ближе, она тотчас же убедилась, что это не памятник, а живой человек. Эта неожиданность так потрясла ее, что она едва не потеряла сознания, чуть не упала, хотя и узнала Алека д’Эрбервилля.

Он соскочил с гробницы и поддержал ее.

— Я видел, как вы вошли, — улыбаясь, сказал он, — и забрался сюда, чтобы не прерывать ваших размышлений. Родственная встреча с предками, покоящимися здесь, под нами? Слушайте!

Он с силой стукнул каблуком об пол; снизу донеслось глухое эхо.

— Нужно думать, что это их немножко расшевелит! — продолжал он. — А ведь вы меня приняли за каменное изваяние одного из них! Нет, теперь настали другие времена. Мизинец лже-д’Эрбервилля может сделать для вас больше, чем целая династия подлинных д’Эрбервиллей, лежащих под этими плитами… Распоряжайтесь мною. Что должен я сделать?

— Уйдите! — прошептала она.

— Хорошо, я пойду поищу вашу мать, — сказал он мягко, но, проходя мимо нее, шепнул: — Запомните мои слова: придет время, когда вы будете более любезны.

Он ушел, а она опустилась на плиту, закрывавшую вход в склеп, и подумала: «Почему я не по ту сторону этой двери?»

А Мэриэн и Изз Хюэт тем временем ехали на подводе, перевозившей имущество крестьянина в землю Ханаанскую, которая была землей Египетской для какой-нибудь другой семьи, уехавшей оттуда сегодня поутру. Но девушки мало думали о том, куда они едут. Разговор шел об Энджеле Клэре, Тэсс и настойчивом ее поклоннике, о роли которого в прошлом Тэсс они кое-что слышали, а кое о чем догадывались.

— Другое дело, если бы она совсем его не знала, — говорила Мэриэн. — Но вся беда в том, что один раз он уже ее соблазнил. Ужасно будет жалко, если он опять добьется своего. Изз, для нас мистер Клэр все равно потерян, значит, нечего ревновать его к ней, а лучше попробуем их помирить. Если бы он знал, каково ей приходится и как вокруг нее увиваются, пожалуй, он бы приехал и позаботился о своей жене.

— Нельзя ли дать ему знать?

Они раздумывали об этом всю дорогу, но потом, устраиваясь на новом месте, забыли о своем плане.

Месяц спустя они услышали, что Клэр возвращается на родину, но о Тэсс не имели больше никаких сведений. Снова вспыхнула в них любовь к нему, но так как к Тэсс они были настроены дружелюбно, то Мэриэн откупорила общую бутылочку чернил, купленную за пенни, и девушки вдвоем сочинили следующее послание:

«Уважаемый сэр, позаботьтесь о своей жене, если вы ее любите так, как она вас любит. Ее жестоко искушает враг, прикинувшийся другом. Сэр, подле нее вертится человек, которому следует быть далеко от нее. Нельзя подвергать женщину испытаниям, которые ей не под силу, а капля долбит камень и даже алмаз.

Два доброжелателя».

Письмо они адресовали Энджелу Клэру, Эмминстер, дом священника — другие его адреса были им неизвестны; затем они долго пребывали в восторженном состоянии, восхищаясь собственным великодушием, и то пели от избытка чувств, то истерически плакали.

Фаза седьмая

Завершение

Был вечер в доме эмминстерского священника. Две свечи под зелеными абажурами горели, по обыкновению, в кабинете, но самого хозяина там не было. Изредка он заходил туда и размешивал слабо тлеющие угли — разводить большой огонь было незачем, так как весна вступала в свои права. Иногда он останавливался у входной двери, потом шел в гостиную и снова возвращался к двери. Она была обращена на запад, и хотя в доме сумерки уже сгустились, на улице было еще достаточно светло. Миссис Клэр, сидевшая в гостиной, подошла вслед за мужем к двери.

— Рано еще, — сказал священник. — В Чок-Ньютоне он будет только в шесть часов, даже если поезд не опоздает, а оттуда десять миль по проселочным дорогам, из них пять по проселку Криммеркрок; наша старая лошадь не так-то скоро его привезет.

— Дорогой мой, она, бывало, привозила нас за час.

— С тех пор прошло много лет.

Так коротали они время, зная, что словами не поможешь и нужно терпеливо ждать.

Наконец в переулке послышался шум и за решеткой показалась старенькая коляска; из нее вышел человек, которого они узнали, хотя, встретив его на улице, прошли бы мимо, не узнав: просто он вышел из их экипажа в тот момент, когда ждали именно его.

Миссис Клэр бросилась по темному коридору к двери, муж следовал за ней, но не столь стремительно.

Приезжий, входя в дом, мог разглядеть в вечернем свете их взволнованные лица и очки, отражавшие закатное небо, но они видели только его силуэт.

— Сынок, сынок мой, наконец-то ты дома! — воскликнула миссис Клэр, забыв о еретических его убеждениях, послуживших причиной разлуки; сейчас они интересовали ее не больше, чем пыль на его одежде. Да и какая женщина, будь она самым ревностным искателем истины, верит в обещания и угрозы Священного писания так, как верит в своих собственных детей, и какая женщина не отмахнется от богословия, если на другой манге весов лежит счастье ее ребенка? Когда они вошли в комнату, где горели свечи, она взглянула ему в лицо. — О, это не Энджел. Это не мой сын. Это не тот Энджел, который отсюда уехал! — вскричала она, в отчаянии отворачиваясь от него.

Отец тоже был потрясен — так похудел Энджел от забот и неудач в стране, куда бросился очертя голову, обращенный в бегство судьбой, посмеявшейся над ним на родине. Казалось, от него остался один скелет — и даже не скелет, а только тень. Словно с него писал Кривелли своего мертвого Христа{98}. Тусклые, запавшие глаза были обведены мертвенной синевой, складки и морщины, бороздившие лица его родителей, появились на его лице лет на двадцать раньше срока.

— Я ведь там болел, — сказал он. — Теперь я здоров.

Но, словно в опровержение этих слов, ноги его подкосились, и он поспешно сел, чтобы не упасть. Это был только приступ дурноты после утомительного дня, проведенного в пути, и взволновавшей его встречи с родителями.

— Мне нет писем? — спросил он. — Последнее, которое вы мне переслали, я получил благодаря счастливому случаю, да и то с большим опозданием, потому что забрался в глубь страны. Иначе я приехал бы раньше…

— Это ведь было письмо от твоей жены?

— Да.

С тех пор пришло еще только одно письмо. Они не стали его пересылать, зная, что он скоро вернется.

Энджел быстро распечатал конверт и в смятении прочел записку Тэсс — последнее ее письмо, написанное второпях:

«Ах, зачем ты так ужасно поступил со мной, Энджел? Я этого не заслуживаю. Я много об этом думала и знаю, что никогда, никогда не прощу тебя. Ты знаешь, что я не хотела причинить тебе зла, зачем же ты причинил мне такое зло? Ты жесток! Да, жесток! Я постараюсь забыть тебя. Ты был несправедлив ко мне с начала до конца! — Т.».

— Она права, — сказал Энджел, бросая письмо. — Быть может, она никогда не простит меня.

— Не нужно так волноваться, Энджел, ведь она только дитя земли, — сказала его мать.