Китайская мысль: от Конфуция до повара Дина - Рул Стеркс

активности и судеб природного мира выступает важнейшим принципом. С некоторых пор устойчивое развитие и забота об окружающей среде превратились в непререкаемое кредо для правительств всех политических ориентаций как на Востоке, так и на Западе. Поэтому, пожалуй, неудивительно, что в последнее время некоторые стали обращаться в этом ключе к философам Китая, подчеркивая, что китайской мысли издавна была присуща глубокая экологическая озабоченность. Сторонники такого подхода настаивают на том, что китайские философские и религиозные традиции предлагают весьма подходящую рамку для выстраивания отношений между человеком и средой, поскольку они исходят из «единства Неба и человека» (тянь жэнь хэ и) и намечают альтернативу человеческому доминированию над природным миром, показывая, что человек далеко не всемогущ. Так, Великий Юй перегораживал большие реки и разводил малые ради выгоды Поднебесной, однако не мог заставить их течь на запад («Хуайнаньцзы», 9.17).

В книге под названием «Война Мао против природы» (2001) историк и энвайронменталист Джудит Шапиро выдвигает захватывающе смелую гипотезу о том, что дурное обращение с народом и насилие над природой зачастую взаимосвязаны. Что же касается благосклонного отношения к природной среде, то экологи, пожалуй, чересчур поспешно апеллируют к восхваляющему гармонию китайскому философскому прошлому, ибо их упования полностью опровергаются чудовищным разорением природы, происходившим в Китае в XX в. Человечество во все времена стремилось покорить природу, и социалистический Китай в этом явно не одинок. Тем не менее трудно понять, как вообще природный мир мог благоденствовать и процветать, если вся власть в стране сосредоточивалась в руках абсолютного монарха, ведь подобные ситуации всегда несут в себе риск злоупотреблений. «Хуайнаньцзы» высказывается на этот счет вполне красноречиво: «Когда правителю нужна одна доска, министры срубают целое дерево. Когда правителю нужна одна рыба, министры осушают целую реку» («Хуайнаньцзы», 16.51)[134]. Вместе с тем, если бы абсолютный монарх или однопартийное государство вдруг сделали бы своим приоритетом устойчивое развитие и защиту внешней среды, то они могли бы, по крайней мере в теории, добиваться этого эффективнее, чем позволяют нудные демократические процедуры.

Когда речь заходила о завоевании природы, лексика древнекитайских философов была не менее жесткой, чем у Мао: деревья, как и политических противников, требовалось «атаковать» (в классическом китайском в этих контекстах используется один и тот же глагол). Столь же заметна в китайской истории освоения природы и нехватка гармонии. Династические летописи в мельчайших подробностях описывают стихийные бедствия; но при этом интерпретация того, что считать стихийным бедствием, и раньше, и теперь зависела от усмотрения политиков. Связь между частотой природных катастроф и политической стабильностью выглядит далеко не случайной. Одновременно стоит признать и то, что далеко не все крупные строительные проекты, оставившие заметный отпечаток на китайском ландшафте, относятся к нынешним временам. В свое время строительство системы водных путей, известной как «Великий канал» и тянущейся на 1800 километров, было не менее грандиозным, чем недавнее возведение гидроэлектростанции «Три ущелья» («Санься»). Кстати, «Великий канал», построенный во времена династий Суй и ранней Тан, до сих пор остается важной экономической артерией, соединяющей плодородную пойму реки Хуанхэ и сельскохозяйственные земли центральной равнины и южного региона Цзяннань.

Нет сомнений, что проповедь гармоничного сосуществования с природой и уважения к ней составляла одну из важных характеристик традиционной китайской философии. Довольно спорным, однако, остается вопрос о том, до какой степени подобные морализаторские теории отражали истинное положение вещей. Не будем забывать: большинство рассматриваемых в этой книге авторов рассказывают о том, каким миру надлежит быть, а не о том, каков он есть. Можно даже усилить этот аргумент, предположив, что за пространными рассуждениями философов о гармоничном симбиозе человека и природы стоит, скорее всего, тот факт, что на самом деле никому в их окружении до природы не было никакого дела. Впрочем, опять же сводить высокомудрых философов к никчемным моралистам, утверждающим прямо противоположное реальности, — это, пожалуй, слишком. Как бы то ни было, ясно одно: экологически ответственное природопользование и резонанс между человеческим и природным действительно занимали в китайской мысли заметное место. Это видно из размышлений о том, как обратить природу на пользу человеку, а также о том, насколько в потреблении ресурсов важны умеренность и своевременность. В конце концов, эксплуатация природы и забота о ней — взаимодополняющие противоположности, инь и ян.

Само понятие экологической консервации не является ни современным, ни западным. Критические замечания, касающиеся разумного использования природных ресурсов, регулярно встречаются в философском дискурсе Китая (а также в ритуальных календарях) уже с III в. до н. э. В «Сюнь-цзы» в качестве примера приводятся «законы мудрого правителя», дающие общее представление об этом нарративе, в центре которого оставался в основном выбор правильного времени для той или иной человеческой деятельности:

В сезон, когда растения цветут, украшая себя свежими побегами и листьями, топорам и пилам следует закрыть доступ в горные леса, чтобы они не мешали вызреванию деревьев и не прерывали их жизнь до срока. В сезон, когда гигантская морская и малая пресноводная черепахи, водяная ящерица, голец и угорь откладывают яйца, нельзя пользоваться сетями и отравой, чтобы не оборвать их жизни преждевременно и не пресечь рост их потомства. Если пахать весной, полоть летом, собирать урожай осенью и заботиться о его сохранении зимой, то тогда все будет делаться вовремя, воспроизводство пяти злаков не прервется и сто родов [то есть весь народ] будут пребывать в довольстве и сытости. Если неукоснительно закрывать пруды, озера, заводи, реки и топи в установленное для этого время, то рыбы и черепах будет хватать в избытке, и сто родов будут иметь припасы. Если подрезать, рубить, растить и сажать деревья в нужное время, горные леса не истощатся, и ста родам хватит древесины в избытке («Сюнь-цзы», 9.16b)[135].

Скорее всего, некоторые из этих предначертаний воплощались на практике, поскольку в сводах законов эпох Цинь и Хань встречаются сходные ограничения, например запрет запруживать реки и потоки деревом и камнями, а также ловить рыбу на ядовитую наживку или глушить ее. Хотя главным назначением этих правил было повышение эффективности сельского хозяйства, а также охоты, рыболовства и собирательства, их также можно считать ранними примерами природоохранных законов, поскольку в этих регуляциях фиксируется намерение сохранить природные ресурсы. Еще одной их целью была защита земледелия как рода деятельности: чиновники считали, что, сталкиваясь с соблазнами природного изобилия, предлагаемого лесами и реками, люди могут забросить поля, в обработке которых нуждается государство. Иначе говоря, подспудные мотивы консервации вполне прагматичны: нужно гарантировать природное изобилие. Эксплуатацию природных богатств можно ограничить, закрыв доступ в определенные лесные и горные массивы. Скажем, «Гуань-цзы» советует запретить проход к холмам, богатым рудой: «Любой, сдвинувший знаки, отмечающие, что гора закрыта, должен быть приговорен к