Война (СИ) - Дильдина Светлана

Энори говорил, что цветы нередко несут смерть — и самые опасные выглядят куда безобидней, чем роза с шипами, которая всего лишь колется.

Память стала тяжелой, как надгробный камень, и покрылась мхом. Наружу не могло пробиться ничего — ни близость их, ни разговоры, да и лицо с трудом представляла. Знала, что так пытается защитить саму себя от осознания, что произошло, и не понимала, зачем.

Большую часть ночи она просидела в темноте, только свет, проникавший в щелку из коридора, согревал ее. Один человек в крепости мог бы ее найти, но, возможно, он решил, что она все же уехала, хоть сам выпустил носилки с одной Минору.

Да, он мог считать, что Сайэнн передумала — перестал подозревать ее, и незачем было за ней следить. А дел хватало помимо выслеживания женщины.

В крепости никто не спал, то и дело кто-то проходил или пробегал по коридору, стук шагов передавался соседним доскам, и Сайэнн ощущала их все. И голоса; ближе к рассвету стало тише, все были во дворе и на стенах. Где-то вот так же, едва дыша, сидели другие женщины, если хоть кто-то из них остался под ненадежной защитой стен. Некоторые наверняка остались, ради мужа или возлюбленного.

В тишине Сайэнн слегка задремала; ее разбудил дальний шум, тот, который не раздражает слух, а тревожит его, угрожающий и непонятный. Путаясь в платье — от долгого сиденья затекли руки и ноги — она выбралась наружу, добралась до галереи, с которой был виден двор.

Еще не рассвело, повсюду горели огни — сильно больше, чем в обычные дни, всюду метались факелы и тени.

Начался штурм.

По ночи? — удивилась Сайэнн, но сообразила — темнота послужит какой-никакой защитой от лучников.

Из темноты прилетали стрелы — а другие улетали в темноту, казалось, что это одни и те же. Из темноты целиться было удобней; как подходили чужие солдаты к воротам, она не видела, но они должны были соорудить себе какую-то защиту. Может, щиты из тонких стволов — один на нескольких человек, Таниера упоминал о таких еще в прошлые, мирные дни.

Она завертела головой, ища его на стене — крупная фигура в доспехе, отливающем оранжевым огнем, отыскалась почти мгновенно. Он, во всяком случае, был жив. Знакомых офицеров разглядела не всех, но это не значило ничего. Сумятицы не было, хоть нападения ночью не ждали.

Не совсем ночью — восточный край неба над кедрами слегка посветлел, Сайэнн видела его лучше других — возле нее не было факелов, и стояла она ближе всего к стороне, откуда приходит рассвет.

Командир Сосновой поднял руку, отдавая какой-то приказ. В этот миг ощутила гордость за то, как он спокойно и уверенно держится. Нет, любить его и теперь не смогла бы, хотя постаралась бы научиться, но уважать, отдать всю свою жизнь и верность — с радостью.

С ним ничего не может случиться, осознала она. Кучка каких-то головорезов… Они разобьются о стены, их накроет дождем из стрел и огненным варом. Остатки рассыплются по лесам, и долгие дни солдатам придется охотиться на разбойников…

Командир Таниера упал. Тяжело, скатившись с лесенки; казалось, звон доспеха долетел и сюда. Во дворе воцарилась сумятица; темные подвижные фигуры рассыпались по нему, перепрыгивали через тела, стреляли из маленьких луков. Уже не промахивались; там, среди факелов, было светло, да и рассвет поднимался все выше.

Сайэнн вцепилась в перила, ощущая вкус крови во рту. Ей не надо было думать о том, почему они здесь, раз целы ворота.

Во дворе творилось что-то невообразимое, не понять было, командует ли кто воинами Сосновой. Стреляли и со стен, внутрь, но опасались попасть в своих же. Лазутчики проникли сюда, верно, переодевшись в форму Хинаи, сообразила она. Господин Таниера ранен или убит, и еще кто-то из офицеров, может быть, все.

А потом первым рухэй подоспела подмога — и эти уже не прятались.

Распахнулись ворота, и враги ворвались во двор, с кличем, который не могли заглушить другие возгласы и крики умирающих. И вместо тьмы с ними был рассвет.

Сайэн на галерее будто сама превратилась в столб, смотрела, почти безучастно выхватывая взглядом кусочки чужих жизней. Вот верзила в черном никак не убьет одного из воинов крепости, тоже здоровяка — раз за разом ударяет лежащего своим тесаком, а тот все пытается отползти. Вот молодой офицер Амая поскользнулся в чьей-то крови — и клинок рассек его горло. Вот какая-то женщина с воплем бежит по двору, вслед ей летит тяжелый обломок доски, попадает в затылок — она падает и затихает. А вот один из чужих переворачивает чье-то тело, деловито отстегивает пояс с ножом, надевает на себя.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Факелы все еще горели, но поблекли и были почти не нужны. Тогда она и увидела.

Узнала бы его из тысяч и тысяч, хотя не было в стоящей возле стены фигуре ничего особенного. Разве что поза на диво спокойная, свободная — хоть и не сыпались больше стрелы, во дворе продолжалась схватка, солдаты в десятке шагов, а у него никакого оружия с виду.

Ничего не боится.

И не убивает. Все-таки он не воин.

Хотя… он уже убил больше, чем каждый из чужих солдат в отдельности. Все погибшие в Сосновой — на нем.

Стоит, смотрит, и неподвижность эта пугает. Словно его на стене нарисовал искусный художник.

А ведь она может к нему спуститься сейчас. Лестница рядом не занята, а во дворе краем удастся проскользнуть, может, и не заметят — им пока не до женщин. Хотя могут и убить, как ту — кажется, прачку. Спуститься… Что сделать потом? Был бы хоть нож у Сайэнн! Попробовала бы ударить. За всё, за всех. И за себя тоже.

Энори поднял глаза. Знала, что видит ее, смотрит сейчас на нее. Словно мысли прочел…

Сейчас страшными были и свои, и чужие, он — нет. Был бы нож у нее… все равно бы не пригодился.

На какой-то миг, глядя на Энори — на почти силуэт, солнце не успело еще высветить больше — готова была с ним пойти, несмотря на все, невзирая на то, что уже сама себя осудила. Если захочет ее спасти, хоть своей пленницей взять…

Но он отвернулся, и стало легче.

Прислонившись к столбу, Сайэнн глядела, по-прежнему не опасаясь ничего — стрел уже не было, а схватка внизу стихала. И только когда люди с кусочками меха на шлемах побежали к лестнице галереи, она испугалась.

Но от страха было очень просто избавиться; подобрав тяжелый, шитый золотом подол, она пробежала половину этажа, добралась до стены над обрывом. Кое-как вскарабкалась на зубец, благо, не гладкими, шероховатыми были камни. Не зря любила бродить по горам и ездить верхом, сил хватило; привстала — и прыгнула вниз.

**

Воздух во дворе крепости сходил с ума, пронизанный кровавыми и дымными нитями, переполненный запахом крови и душами, которые метались во все стороны, еще не осознав, что не живы; еще хуже, чем перед грозой, когда неразличимые капельки пара сталкиваются с такими же крохотными искрами.

Еле мог тут находиться, но не время сбегать. Смотрел, как добивают раненых, потом — как разрушают то, что можно было разрушить, обливают горючим варом, поджигают балки и бревна. Сдвинуть камни отряду Вэй-Ши не под силу, но крепость не должна остаться невредимой.

Мог бы проверить все тщательней, но слишком хотелось исчезнуть отсюда; понадеялся, и без того злые потерей половины своих, они сами справятся.

Тела, что валялись во дворе и свисали со стен, разрубленные, иногда обгоревшие, не волновали, но воздух был переполнен — эти, незримые, пока не поняли, что мертвы, но потом увидят его. Они не опасны, но кому хочется слышать проклятия, пусть и немые, посмертные?

Ка-Ян пришел к нему с алой полосой на лбу, пьяный от схватки, но немного растерянный, сказал, что женщины, про которую говорил, уже нет в живых.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Хрустнула веточка — оказывается, зачем-то вертел ее в руке. Ка-Ян отшатнулся и вздрогнул, будто не веточка упала на камень двора, а факел на сухую солому.

Спросил, не хочет ли увидеть — ответил, что нет.

…На галерее она стояла нарядная, прямая, как деревце, и от стрел — правда, редких — не пряталась. Какое-то время смотрела на него — прожигая в воздухе взглядом дорожку, таким же огненным, как заря на ее платье; а потом его отвлекли — а она уже больше не повернулась. Занятый штурмом, вновь перестал следить за ней, потом понял, что ее нет на прежнем месте.