Внутренняя линия - Владимир Свержин

— Можно сказать и так, — не вдаваясь в подробности, подтвердил Георгий Никитич. — Позвольте узнать, вы все еще занимаетесь делом Рафаилова?

— Нашли мы его, — насмешливо ответил комиссар. — Правда, он несколько… Не важно. Завтра об этом будет в газетах. У Сюрте к вашему шефу вопросов больше нет, но лично я его кое о чем спросил бы.

Вот, к примеру, мсье Згурский имеет врагов — китайцев?

— Насколько мне известно, нет. Он воевал в Китае, однако прошла уже почти целая жизнь…

— Кто их поймет, этих азиатов! Если предположить, что ими двигала месть… Они ведь едва не отправили генерала на гильотину.

Но в отношении Рафаилова, можно сказать, выполнили за него всю грязную работу. Затем, черт побери, исчезли! Ускользнули, бестии, прямо из — под носа полиции! Китайская головоломка!

— Я не понимаю.

— Ведь мсье Згурский гневался на этого Рафаилова, не так ли?

Впрочем, теперь это не важно. Рад сообщить вам — дело закрыто!

— Да — а? — В голосе Варравы слышалось разочарование. — Но, быть может, вам нужен мерзавец, снабжавший «Пари трибюн» гнусной клеветой на генерала Згурского?

— Клевета не в нашей компетенции. Но по — человечески было бы интересно поглядеть ему в глаза. Что вы о нем знаете?

— Это бывший русский офицер. Он пришел к нам добровольно — не выдержал собственной подлости. Совесть, видите ли, заговорила — у русских такое бывает. Поскольку этот мсье работал на советскую разведку, то его задержание все же по вашей части. Мы были бы рады вам его отдать, но, должен заметить, наш подопечный просит во Франции политического убежища и готов активно сотрудничать с властями. Все, чего он ожидает, это снисхождения и суда присяжных. Вас это интересует?

— О да, конечно! — энергично воскликнул Рошаль. — Вы его привезете, или мне приехать в Сент — Этьен?

— Приезжайте в Сент — Этьен. Вам бы не помешало отдохнуть от Парижа. А мы — россияне — умеем быть благодарными.

— Тогда до завтра.

— Доброй ночи. — Варрава повесил трубку на рычаг и вернулся к бумагам. — А какая была бы подкормка для китайских роз!

Сталин шел по Белому коридору Теремного дворца. Вечер только начинался, но за окнами было черно почти как ночью. Утром на небе едва можно было разглядеть редкие облачка, но после обеда погода стала резко портиться. Щебет птиц стих. Казалось, и весь город затаился, прижался к земле, предчувствуя грозу.

Сталин шел по Белому коридору. Сквозь окошки бывших фрейлинских комнат пробивался неяркий свет. С восемнадцатого года, с той поры, как Советское правительство перебралось из находящегося под угрозой Петрограда в Москву, здесь, в Кремле, были прописаны давние соратники по революционной борьбе: Каменев, Рыков, Луначарский… Здесь же находилась на первых порах и квартира семьи Кобы — так по — приятельски величал его Ильич. И лишь только мистер Троцкий пожелал вдруг разместиться в личных апартаментах императорской семьи. В то время Ленин запретил ему столь неприкрытое барство, но было ли это просто барством?

Сталин еще раз мысленно вернулся к событиям тех горячих лет.

«Там, в царских покоях, складировались вывезенные из Петрограда золото и драгоценности. Неспроста Лев Давидович пожелал оказаться рядом с ними… — он повернул из Белого коридора в Желтый и остановился у выходившего во двор окна, — в роковой для Советской России час».

На лето тяжелые рамы убирали, и коридор превращался в уютную веранду. Но сейчас, то затихая, то вдруг резко просыпаясь, по галерее разгуливал ветер, кружа сорванные с деревьев листья и залетевший сор.

«Троцкий ужасно тогда оскорбился ленинским запретом. Устроил квартиру в Кавалерском корпусе — подальше от товарищей по партии…»

Над Москвой раскатисто, с переливом, ударил первый гром, и полоснувшая вдоль небосклона молния отчего — то напомнила Сталину о Царицынской бойне — сражении, от которого зависела судьба большевистской власти, судьба победы в гражданской войне. Новая молния рассекла черно — серое небо, и раскат грома орудийной канонадой повис над городом.

«Так расходится шинельное сукно под сабельным ударом», — глядя на прорезавшую небо молнию, подумал Сталин. Ему самому не доводилось принимать участие в кавалерийских сшибках, но последствия их он видел часто. Очень часто.

Троцкого Коба недолюбливал с первых дней знакомства, но тогда — в Царицыне — их непримиримая вражда приобрела вполне законченную и необратимую форму.

Сталин ни минуты не сомневался в том, что единственным богом Троцкого была власть. Либеральные горлопаны визжали, что Троцкий — масон, что он выполняет волю каких — то там еврейских мудрецов…

«Глупцы! Троцкий не способен выполнять чью бы то ни было волю. Для председателя Реввоенсовета республики существовала и существует только одна действительно ценная жизнь и почитаемая воля — его собственная. Его надо остановить! Иначе…»

— Его надо остановить, — прошептал Сталин, повторяя мысль.

Он еще немного постоял у окна, глядя, как хлещут по далеким лесам Подмосковья раскаленные небесные бичи.

Когда — то в детские годы в маленьком Гори Иосиф Джугашвили смотрел на такие же молнии и размышлял о том, что Господь Бог, вероятно, очень сердит на жителей его села, раз гнев Всевышнего сотрясает небосвод и даже вечные горы над бедными саклями. Чтобы спасти односельчан, Иосиф забрался в деревенскую церковь, молился истово до самого утра. Мать уже извелась, разыскивая сына, а он вернулся к ней на рассвете, гордый сознанием того, что Господь внял его слову — умерил гнев. И ни один человек, и ни один дом в Гори не пострадал. На удивление, это чувство сопутствовало ему несколько лет. Он выходил на улицу, смотрел на сакли и радостно улыбался.

Иосиф Виссарионович бросил взгляд в пустой коридор: все двери были закрыты. По такой погоде никому не хотелось покидать убежище. Пока никто не видит, Сталин скользнул в конец галереи, упиравшейся в церковь Рождества Богородицы, построенную князем Дмитрием Донским в честь победы на Куликовом поле. Лики на иконах глядели на Кобу удивленно, словно недоумевая, что может делать в церкви один из вождей партии рьяных богоборцев.

Иосиф Виссарионович остановился неподалеку от древней иконы Пречистой Девы и замер, всматриваясь в тонкое лицо, точно ожидая от него ответного взгляда. Ни лампада, ни свечка не теплились в церкви, и если бы не свет, проникший из коридора, было бы темно.

— Как душно, — прошептал Сталин. — Просто нечем дышать!

В голову его лезли слова молитвы, но он отогнал их.

— Ты мудрая, — прошептал он, — ты всеблагая, ты все поймешь. Конечно, я грешен, по — вашему, ибо смирение не по мне. И поднял я меч на власть имущих, презрев, что всякая власть от Бога. Я знаю, что это дерзость и гордыня — желать царствия божьего на земле. Но ведь не злата желаю, не венца царского! За всех сирых и угнетенных крест несу. И это тяжкий крест, поверь мне!

В пустой церкви его слова неожиданно откликнулись эхом:

— Мне… Мне…

«Мне отмщение и аз воздам, — словно кто — то невидимый выдохнул в ухо Сталина.

— Я правду тебе говорю! — дернул усом Коба. — Поповские бредни оставим глупцам, но дело мое не растет ли из семян, посеянных сыном твоим?

Он умолк и какое — то время еще стоял в молчании, словно ожидая знамения, хотя бы знака. Новый раскат грома вывел Кобу из оцепенения.

— Никчемная мазня, — процедил он и, повернувшись на каблуках, вышел прочь.

Ни в Белом, ни в Желтом коридоре по — прежнему никого не было. Сталин прошел вдоль закрытых дверей почти до конца. Здесь до двадцатого года жил он сам. Комната довольно уютная, но лишенная всяких удобств. К чему портить отношения между членами ЦК партии, толкаясь утром у дверей общей уборной? Сегодня все семейство Кобы проживало в Потешном дворце, но и эти фрейлинские покои оставались за ним. Сталин вошел в комнату, запер дверь и направился к столу.

— Коба, — звучала в его ушах насмешливая тирада председателя Реввоенсовета, оброненная им час назад, — мне кажется, ты переутомился. Все твои предложения по развитию наступления в Закавказье — набор легковесной чуши. Если бы ты таким же образом планировал операции, когда грабил банки, тебя бы прикончил первый же городовой! Может, тебе пора отдохнуть? Быть может, стоит предложить товарищу Сталину менее ответственную работу? Ну, скажем, редактировать газету «Заря Востока» — как — никак, это наш главный рупор в Грузии и на всем Кавказе! Я вижу, дорогой Иосиф Виссарионович, прежде чем браться за новые серьезные дела, вам надо отдохнуть. Поезжайте в Тифлис…

Сталин до скрипа сжал зубы. Этот похожий на беса кликуша уже и не думал скрывать своих намерений — он торопился избавиться от всякого, кто мог быть сегодня или даже стать когда — нибудь ему опасным.