Ультиматум Борна - Роберт Ладлэм

"Облава на сумасшедшего убийцу в Нешвилле

Подающий большие надежды молодой инженер

скрылся от полиции"

Борн вспомнил заголовки газет всего лишь недельной давности, и пристально посмотрел в лицо молодого американца.

— Ты создан для Легиона, — сказал он.

— Если надо будет замолвить словечко, господин Франсуа, могу я упомянуть вас?

— Это не поможет тебе, парень, а только навредит. Если на тебя станут давить, просто расскажи правду. Это и будет твоей рекомендацией.

– Aussi bien![79] Он знает законы Легиона. Они стараются не брать маньяков, но если что, они… как это сказать, Франсуа?

— Полагаю, закроют глаза.

– Oui.[80] Они закроют на что-то глаза, если есть…

— Если есть смягчающие обстоятельства.

– Видишь? У моего друга Франсуа тоже имеются мозги. Не понимаю, как ему удалось выжить?

— Тщательно скрывая их, Моррис.

Официант в самом грязном фартуке из тех, что доводилось видеть Джейсону, хлопнул бельгийца по шее.

— Votre table, Rene. [81]

— Ну и что? — пожал плечами Моррис. — Еще одно имя. Quelle difference? [82] Давайте теперь поедим, и, если повезет, то не отравимся.

Спустя пару часов, когда Моррис и Ральф успели опустошить четыре бутылки дешевого vin ordinaire вместе с подозрительной на вид рыбой, посетители «Сердца солдата» приступили к выполнению обычного ночного ритуала. Тут и там вспыхивали драки, прекращаемые мускулистыми официантами. Пронзительно звучавшая музыка воскрешала в памяти выигранные и проигранные сражения, вызывая споры между старыми солдатами, бывшими пехотинцами, пушечным мясом, которые тут же становились обидчивыми и гордыми от того, что выжили, потому что они выжили посреди такого кровавого ужаса, какой и не снился их начальникам в расшитых золотом мундирах. Это был гомон толпы бесправных пехотинцев, который можно было слышать во все времена — начиная с эпохи фараонов и заканчивая войной в Корее и Вьетнаме. Облаченные в красивую форму офицеры отдавали приказы из-за линии огня, и пехота погибала, чтобы оправдать мудрые решения своих командиров. Борн вспомнил Сайгон и не смог осудить существования такого места, как «Сердце солдата».

Старший бармен, массивный лысый мужчина с очками в металлической оправе, взял телефонную трубку, скрытую до этого под дальним концом стойки, и приложил ее к уху. Джейсон наблюдал за ним из-за движущихся фигур. Глаза бармена осматривали заполненный людьми зал — то, что он слышал, было важным, а на то, что видел, можно было не обращать особого внимания. Говорил он недолго, затем опустил руку под стойку и некоторое время не вынимал — он набирал номер. Опять быстро что-то сказал и спокойно вернул трубку на место. Старина Фонтейн описывал эту процедуру на острове Транквилити. Сообщение принято, сообщение передано. А на другом конце линии находился Шакал.

Это все, что он хотел увидеть этим вечером; нужно было заняться еще кое-чем, возможно, нанять людей, как он делал в прошлом. Людей, которых он нанимал на один раз и которые ничего для него не значили — им можно было заплатить или дать взятку, использовать шантаж или запугать, чтобы они выполнили то, что ему нужно, и не задавали лишних вопросов.

— Я только что заметил человека, с которым должен был здесь встретиться, — сообщил он еще пребывающим в относительном сознании Моррису и Ральфу. — Он хочет, чтобы я вышел на улицу.

— Ты нас покидаешь? — чуть не плача спросил бельгиец.

— Эй, приятель, не нада этава делать, — добавил молодой южанин.

— Я уйду только на вечер, — Борн перегнулся через стол. — У меня есть дело еще с одним legionnaire , он собирается провернуть прибыльное дельце. Я вас не знаю, но выглядите вы порядочными людьми.

Борн вытащил свою пачку денег и отделил тысячу франков, по пять сотен на каждого компаньона.

— Вот, держите, — и спрячьте в карманы, быстро!

— Ма-а-терь божья!

— Merde! [83]

— Не могу сказать точно, но вы можете нам понадобиться. Держите язык за зубами и уходите отсюда через десять-пятнадцать минут после меня. Да, и больше не пить. Завтра вы нужны мне трезвыми… Моррис, когда открывается этот притон?

— Я не уверен, что он вообще закрывается. Сам я как-то приходил сюда в восемь утра. Народу, конечно, было поменьше…

— Будьте здесь к полудню. И постарайтесь протрезветь, хорошо?

— Я опять стану le caporal extraordinaire[84] из Легиона. Тем, кем я когда-то был! Мне надеть форму? — Моррис рыгнул.

— Спятил — конечно, нет.

— А я надену костюм и галстук. У меня есть костюм и галстук, честное слово! — у американца началась икота.

— Нет. Вы должны выглядеть, как сейчас, но быть со свежими головами. Поняли меня?

— Ты говоришь tres americain, mon ami. [85]

— Это точно.

— Я не американец, хотя правдивость здесь еще никому не принесла пользы, ведь так?

— Я знаю, о чем ты. Я это тут хорошо усвоил. Но насчет галстука это ты зря.

— Никакого галстука, Ральф. До завтра.

Борн слез со стула, и неожиданно ему в голову пришла одна идея. Вместо того чтобы идти к двери, он осторожно пробрался к дальнему краю стойки, где орудовал лысый бармен. Все стулья были заняты, поэтому он с осторожностью вежливо пролез между двумя посетителями, заказал «Перно» и попросил салфетку, чтобы написать записку — якобы личного плана, которая никак не повредит заведению и присутствующим. На обратной стороне негнущейся, словно небольшой щит, салфетки, он написал авторучкой по-французски следующее:

Гнездо черного дрозда стоит миллион франков. Необходима личная встреча с вами. Если заинтересовались, приходите к старой фабрике за углом через тридцать минут. Вам ничего не угрожает. Дополнительно получите 5000 франков, если придете один.

Борн зажал в руке салфетку и бумажку в сто франков и посигналил бармену, который с таким видом поправил свои очки в металлической оправе, как будто неизвестный клиент позволил себе какую-то дерзость. Его огромное тело неторопливо двинулось вперед, толстые руки в татуировках оперлись о стойку бара.

— Чего тебе? — не очень приветливо поинтересовался он.

— Я тут вам кое-что написал, — ответил Хамелеон, не мигая глядя на очки бармена. — Я один, и надеюсь, вы исполните мою просьбу. На моем солдатском теле много ранений, но я не бедняк.

Борн быстро, но осторожно — очень осторожно — взял руку бармена и вложил в нее записку и сто франков. Бросив напоследок выразительный взгляд на оторопевшего здоровяка, Джейсон повернулся и направился к двери, сильно прихрамывая.

Выйдя наружу, он быстро пошел по изрезанному трещинами тротуару в сторону выхода из переулка. Борн прикинул, что его представление в баре длилось около восьми-двенадцати минут. Понимая, что бармен следит за ним, он нарочно не стал смотреть, сидят ли еще его приятели за столом, но решил, что они пока не ушли. Обладатели безрукавки и армейской куртки находились не в самой лучшей форме, в их состоянии минуты не имели особого значения; он лишь надеялся, что полученные каждым пять сотен франков как-то повлияют на их чувство ответственности, и они уйдут вовремя. Как ни странно, он больше верил в Морриса-Рене, чем в молодого американца, называвшего себя Ральфом. У бывшего капрала Иностранного легиона был выработан безусловный рефлекс на выполнение приказов, он слепо будет ему повиноваться и в трезвом, и в пьяном виде. Джейсон очень на это рассчитывал — ему могла понадобиться их помощь, если только бармен из «Сердца солдата» воспринял всерьез солидную сумму, да и само предложение поговорить наедине с калекой, которого он мог спокойно убить одной рукой с наколками.

Борн ждал на улице, тусклые фонари в переулке почти не давали света, все меньше и меньше людей входили и выходили из закусочной, причем те, кто входил, находились в гораздо более хорошей форме, чем те, кто выходил, — и все они проходили, даже не удостаивая прислонившегося к кирпичной стене инвалида.

Инстинкт одержал верх. Моррис вытолкнул более молодого обладателя армейской куртки наружу, и когда тяжелая дверь захлопнулась, врезал американцу по лицу, неразборчиво призывая его слушаться приказов, потому что они стали богатыми и могут разбогатеть еще.

— Это лучше, чем если тебя подстрелят в Анголе! — закричал бывший legionnaire , достаточно громко, чтобы Борн смог разобрать его слова. — Но что они забыли в Анголе?

Джейсон остановил их, когда парочка уже шла по переулку, затащив обоих за угол кирпичного здания.

— Это я , — сообщил он командным голосом.

— Sacrebleu!.. [86]