Давай поговорим! - Михаил Михайлович Попов

сказал он, глядя на меня страшными глазами. Варвара тем не менее взяла со стола наш мрачный чайник и двинулась на кухню.

— Я ведь только один раз. Мгновенно.

— И вас никто не видел?

Он напряженно потер лоб, для него это был неприятный момент.

— С уверенностью не стал бы… Вернее, кто-то был.

— На кухне?

— Краем глаза… Я как-то побоялся смотреть.

На кухне мощная струя воды ударила в кимвал чайника.

— А когда нужда была справлена…

— Когда я возвращался, то решил — пусть. Будь что будет, — он напряженно дышал, как будто прошел невероятно трудную исповедь.

— Что же, все так и есть. Зря вы разволновались. Я ведь сразу сказал Мурке, что этого не может быть.

— Но она не может поручиться… Она говорит, что меня все же ведь не было эти три минуты.

Ничего себе, это, кажется, еще один узелок, и, главное, с какой легкостью он затягивается.

— Но ведь вы, так сказать, посещали туалет в ее халате.

На лице его отразился со всей ясностью путаный вихрь всех вызванных этой подсказкой ассоциаций, при этом он автоматически говорит:

— Халат короткий, до колен…

— Вот это как раз не имеет ни малейшего значения.

Он вдруг встал, это совпало с возвращением Варвары, он стал перед ней многословно извиняться, она пожала плечами и отправилась к себе за гардероб.

— До свидания.

— Как хотите, — позволил себе пошутить я, — и скажите Оленьке, что я по ней соскучился. Что это она ко мне не заходит? Нам ведь есть о чем с ней поговорить. — Для бедняги это был уже перебор. Во-первых, он считал, что я с Оленькой не знаком, а все разговоры в этот день, по его мнению, могли идти только о трупе. Тогда при чем здесь она?

— Хорошо, я ей скажу.

Варвара неторопливо одевалась. Опять куда-то собралась. В мою сторону не смотрит. Актерских способностей у нее не было никогда, так что это тотальное отсутствие интереса к событиям, происходящим прямо перед ее носом, приходится признать ненаигранным. Отрешенный автоматизм, с которым она делает все на свете, мог бы вызывать у меня жалость, если бы я, во-первых, мог испытывать полноценную жалость, не преодолевающую, причем комически, собственные комплексы; и, во-вторых, если бы за этим автоматизмом не чудилось чего-то отталкивающего. Она всегда с таким вот именно выражением лица застегивает вечные пуговицы на своем черном, смахивающем на шинель пальто. Всегда проверяет наличие ключей в правом кармане, поджимая озабоченную губу, и ключи — будь они прокляты! — всегда оказываются на месте. Потом она снимает заношенную до дыр сумку с крючка и открывает дверь, так и не посмотрев в мою сторону. Нет, в этот раз она все-таки посмотрела на меня тяжелейшим, ни на чем не сконцентрированным взглядом. И внезапное исключение делает застарелое правило еще более утомительным. Этот взгляд не имеет специального отношения ко мне. Так она вообще смотрит на жизнь.

Это хорошо, что она ушла. Сейчас мне удобнее находиться одному. Ведь еще не полностью выполнена обязательная программа. Равиль, как я и догадывался, оказывается самым твердым орешком. Но сомнения могут извести даже душу честного дворника. Я не рассчитывал, что прилетит ко мне по первому небрежному зову и Оленька, это было бы слишком хорошо, это пусть останется на десерт.

Без выполнения обязательной программы теряет свою прелесть любое спонтанное развитие. По крайней мере мне оно уже не доставит настоящего удовольствия. Брать в соавторы случай не хочется. Гармония, как всегда, ощущаемая смутно, безусловно, требовала Равилева прихода. Потом пожалуйста, потом можно прищуриться и со сладострастным спокойствием следить за «вихрем сошедшихся обстоятельств».

Вот уже пятнадцать минут, как дело встало. Платон лежит на диване и отчаянно роется в остатках шевелюры. Мариночка, Владик и Оленька допивают, я думаю, по пятому стакану чая и напряженно беседуют. Или, наоборот, молчат. Скорее молчат. Каждому из них есть что скрывать, и к тому же их воображение не может не притягивать хранящий напряженное молчание татарский угол. До Равиля не могут не доходить волны всеобщего ожидания.

Щелкнула дверь, это у Мариночки, она отправилась на кухню с чайником, их тройственная беседа становится все более водянистой. Хотя одна спиралька, я думаю, там все-таки накалена. Оленька — великая нахлебница по своей природе, жаль, что мне не придется сказать ей это в глаза. Я убежден, что и в постель Платона Сергеича она прыгнула от торопливой жадности, думая, что право туда прыгать принадлежит Мариночке и что стареющий литератор очень ей дорог. Теперь же, сообразив, до какой степени Мариночка заинтересована во Владике, маленькая сочинительница пытается положить глаз на него. Господи, как мне сейчас хочется поговорить с Оленькой! Владик, перепуганный и взбудораженный, вряд ли на ухищрения Оленьки обращает внимание. Мариночка, тоже взбудораженная и не вполне отошедшая от своих утренних переживаний, вполне различила подружкин, может быть, и подсознательный, замысел, и уже приняла решение, что Оленька больше никогда в жизни не попадет в ее комнату. Уже наверняка решила полностью с ней порвать. Мне, напротив, все больше хочется видеть беспечную соблазнительницу. Ведь если говорить честно, то именно с движений ее маленькой золотоволосой душеньки и завязалось это в меру безобразное, но, с другой стороны, стремящееся к своеобразной гармонии действо.

Если я даже и придумал про Владика, то ничего, я не придумал. Она именно так должна себя вести и если не начала, то обязательно начнет.

Т-с-с, шевеление в татарском углу. Кто-то — хм, не Равиль! — движется в направлении моей комнаты. А вот того, что он отправит ко мне жену, я предположить не мог.

Сначала я подумал, что это психическая атака, в первый момент я ее (Фиру) даже не узнал. Я всегда ее видел только издалека и со стороны. К тому же Фира являлась единственным человеком в квартире, о котором я никогда не размышлял. И за это мне наказание, она «повела» себя.

«Зачем? зачем?! Говори, зачем, сейчас. Сиди!» — примерно такие слова и в таком примерно порядке она кричала мне, дыхание ее перехватывало, но она старалась не останавливаться. Я, разумеется, не собирался вставать и немного растерялся, вторжение стихии в продуманный космос меня испугало на мгновение. Причем стояла она в коридоре, боялась, что ли, войти и кричала из коридора. Все это, конечно, не могло продолжаться долее нескольких секунд; посреди потока, как я их для себя квалифицировал, «проклятий» на жену сзади набросился подоспевший муж и стал, перехватив за живот, уволакивать. Она на секунду завопила еще громче и почти сразу перешла на тихие бессильные