Сезон бойни - Дэвид Герролд

– Ты всегда казалась мне единственным человеком, на которого я могу положиться, несмотря ни на что. Я рассчитывал на твою силу, твою выдержку, твою мудрость – с самой первой нашей встречи. Я восхищался тобой. Мне казалось, что ты всегда знаешь, как справиться с любым делом. Ты была для меня примером для подражания, мне нравилась твоя манера держать себя и командовать людьми, я хотел быть похожим на тебя. Каждый раз, когда ты обращалась ко мне, я словно получал награду. Каждый раз, когда ты хвалила меня, я воспринимал это как Божье благословение. Я бы сделал для тебя все. Не потому, что люблю тебя, а потому… просто потому, что ты – это ты. А после того, как мы стали спать вместе, я был чертовски удивлен. Чем больше я узнавал тебя, тем лучше ты мне казалась. И тем больше мне приходилось работать над собой, чтобы быть достойным тебя.

А потом ты пригласила Дуайн Гродин, и я решил, что потерял твое доверие. Не могу выразить, как мне было больно. Я так расстроился, что готов был провалиться на месте. Ну, и потерял контроль над собой, потому что стал недостаточно хорош для тебя. Залез в ванну и орал до тех пор, пока меня не стошнило. Не помню, когда еще я так орал.

А потом дядя Аира, который, как оказалось, пережил смерть, только в мягкой форме, пришел и объяснил, что ты не утратила веру в меня, а просто разозлилась, как и я. До меня дошло, как беспросветно глуп я был. Итак, я сел на самолет, думая, что, может быть – повторяю, может быть, – мы сядем и поговорим, и, может быть – повторяю, может быть, – ты поймешь меня и простишь. А теперь я обнаруживаю, что ты не хочешь понять, не хочешь выслушать и не хочешь простить. И после всех усилий собрать себя заново из кусочков я снова рассыпаюсь на части. Единственный человек, которому я могу сказать об этом, это – ты, а тебя для меня нет. Невозможно объяснить, как мне сейчас больно.

– Ты закончил? – спокойно спросила Лиз.

– Да.

– Для человека, которому нечего сказать, ты наговорил достаточно. – Она грустно покачала головой. – Мне жаль, что ты мучаешься. Но и мне не легче. Прости меня, Джим. Я пыталась, правда пыталась. Но мы не можем собирать все по кусочкам снова и снова. Быть рядом с тобой – все равно что танцевать в обнимку с тикающей бомбой. – В ее голосе появилась такая усталость и скука, что мне стало еще больнее. – Ты считаешь, что тебе было трудно? – Ее лицо исказилось и осунулось. – Как ты думаешь, каково же было мне? После каждого твоего фокуса все смотрели на меня. Меня провожали взглядами в кафетерии, в коридорах, глазели на меня на совещаниях. Я знаю, о чем они думали: «Что она в нем нашла? Как ей удастся все уладить на этот раз? Почему она не может держать его в узде?» Каждый раз, когда ты взрывался, ты привлекал к себе внимание, а это привлекало внимание ко мне. Все начинали удивляться: «Неужели она собирается защищать его снова?» Ты подрывал мой авторитет. Нет. Ты подорвал его. Разрушил. Все, ради чего мне пришлось работать столько времени, вся моя карьера – все пошло псу под хвост, Джим.

Ее слова ложились как кирпичи, тяжелые сгустки боли, которые она клала один на другой, медленно, основательно. Я чувствовал себя как тот человек из рассказа Эдгара Аллана По, которого заживо замуровали. Только в моей стене кирпичи были отлиты из душевной муки.

– Ты превратился в испорченного ребенка, потому что знал: твоя мамочка всегда готова таскать для тебя каштаны из огня. Но каждый раз, занимаясь этим, я теряла еще одну частичку своего авторитета, потом еще и еще, пока мне вообще не перестали доверять. Больше не осталось никого, к кому бы я могла обратиться за помощью. Я – банкрот. Я не имею авторитета. Ты разрушал не только себя, Джим, – ты утянул на дно и меня. Известно ли тебе, до чего ты достукался? Нам едва не прикрыли операцию «Ночной кошмар» только из-за того, что ты был в ней офицером по науке. Я была вынуждена заменить тебя. Тебя спасло только то, что ты написал инструкции по заражению, – иначе тебя просто вышвырнули бы вон.

И самое поганое то, что об этом знают все. Это больше ни для кого не секрет, Джим. Ты – открытая книга. Ты и я – мы вместе развлекаем окружающих мыльной оперой. Все сплетничают насчет нас. Мне это ненавистно. Я не желаю, чтобы посторонние обсуждали подробности моей личной жизни. Не хочу, чтобы кто-то знал, с кем я сплю, когда и чем занимаюсь в постели. Не хочу, чтобы за мной подсматривали. Я хочу вернуть себе право на частную жизнь.

Если раньше она стояла, скрестив руки на груди и опираясь о стену прямой спиной, то теперь безнадежно сгорбилась, опустив руки.

– Мы даже не захватывающая драма, Джим, а просто очередная дурацкая комедия, годная на то, чтобы посмотреть и забыть. Эти люди готовились к операции почти два года, а твоя мелочная выходка едва не смыла весь их труд в унитаз. Они настолько злы, Джим, что тебе нет нужды выпрыгивать из окна. Тебя вышвырнут из него. Разве ты не заметил, что до сих пор никто не сказал тебе ни слова? Даже не кивнул в знак приветствия. Тебя избегают. Даже если я и попытаюсь найти какой– нибудь выход, чтобы оставить тебя, то все равно не смогу. Если я предложу этим людям уважать тебя, они рассмеются мне в лицо, и я потеряю остатки авторитета и способность руководить. Я не в том положении, чтобы командовать.

Ее глаза были невероятно печальными. А потом наступило худшее из всего, и это меня чуть не убило. Лучше уж оказаться голым на дне ада, чем услышать ее слова.

– Мне следовало подать в отставку. Но если бы я это сделала, операцию наверняка отменили бы. Поэтому я долго думала и решила, что ты обходишься мне чересчур дорого. Я больше не могу себе этого позволить. Да, ты здесь, и я даже не могу избавиться от тебя. Но я не хочу этого. Правда, не хочу. Я хочу заниматься своим делом.

Я хочу разделаться с операцией и вернуться домой. Если президент меня отпустит, я улечу на «Луну» или на один из «Лагранжей». Сейчас и Л-4 и Л-5 снова открыты. Там хотят создать генетические заповедники. – Лиз с тяжкой покорностью покачала головой. – По запасному варианту, если дело обернется еще хуже, человечество закончит свое существование там. В космосе. Изгнанное с родной планеты. Но, по крайней мере, хоть кто-то выживет. – А потом она добавила таким тихим голосом, что мне пришлось напрячься, чтобы расслышать: – Мне, правда, все равно, выживу я или нет. Мне просто хочется куда-нибудь уехать, где я смогу работать, не мучаясь так сильно.

Несмотря на причиненную мне боль, я не мог не пожалеть Лиз. Мне хотелось подойти к ней, упасть на колени и вымаливать прощение. Я хотел…

Хотя не важно, чего я хотел. Мои желания не имели никакого значения. Я утонул в кресле, закрыв лицо руками. Поправить ничего нельзя. Что бы я сейчас ни сделал, это только усугубит ситуацию.